Виктор Антонов. Тут им и славу поём ч.2

Н.М. Карамзин и его время

Окончание

Начало

    Сама усадьба «Остафьево» являет собой народную мудрость: не место красит человека, а человек место. Кого из обитателей ни возьми – яркая  личность, да и гости все – как на подбор. И мы недаром тут им славу поём (такое, поди, с любым «дворянским гнездом»?).  
    Сам Андрей Иванович Вяземский, строитель особняка на Волхонке и этой подмосковной, страстный библиофил, собиратель огромной библиотеки (в 5000 томов), но чудил весьма в матримониальном плане. Командуя полком в Ревеле, сошёлся с графиней Елизаветой Сиверс, которая вышла замуж за другого, оставив князю на попечение внебрачную дочь Катерину. Генерал от инфантерии, нижегородский и пензенский наместник, затем тайный советник и сенатор, князь привёз из вояжа по Европе ирландку Джейн О,Рейли, добился для неё развода и, вопреки воле родителей, женился на ней. Вообще был упорен во всём (а подмосковную усадьбу выстроил из-за конфликта с родными)...     
    Его дети и внуки лишний раз подтвердили ту же истину. Сколько всего прошло перед глазами его сына, Петра Андреевича, за его долгую жизнь в декорациях усадьбы. Отец, решивший воспитать княжича в спартанском духе, посылал его в сумерках в ближайшую рощу, дабы преодолел он свои детские страхи, бросал в пруд, чтобы выплыл и научился плавать... 
    На его глазах рано овдовевший Н.М.Карамзин посватался к его сводной сестре Катерине, сам же Пётр с родной сестрой интриговали в пользу другого жениха – майора, носившего им конфекты. А невеста была безнадёжно влюблена в бедного поручика... История могла бы пойти по другому пути, удайся та их детская интрига, но вышло так, как вышло: уходя в мир иной, Андрей Иванович оставил детей своих на попечении другу и зятю Карамзину. Именно здесь тот нашёл «наслаждение приятностью жизни, посвящённой семейству», здесь же десять лет корпел и слеп над древними манускриптами. Утренняя трубочка, короткая прогулка, иногда верхом, и – за работу над историей – до позднего обеда. Общение даже с близкими друзьями чрезвычайно затруднено. «Ни об чём не мог думать, ни об чём не мог говорить, ничего не мог понимать, – кроме предмета своих занятий. Спал и видел только его, во сне и наяву, – свидетельствует почти обиженно И.И.Дмитриев. – Я видел Карамзина в этом виде: с подъятыми перстами и пламенем в очах». Такая вот одержимость! 
    «Труд сей не только создание великого писателя, но и подвиг честного гражданина», – сказал о нём Пушкин. «Русский народ достоин знать свою историю. История, Вами написанная, достойна русского народа». Это уже из рескрипта Николая I: «И за покойного государя, и за себя самого, и за Россию изъявляю Вам признательность, которую Вы заслуживаете и своей жизнью, как гражданин, и своими трудами, как писатель».
    Двадцать лет дружбы Петра Вяземского с Александром Пушкиным в тех же усадебных мизансценах, под сенью липовых аллей «Российского Парнаса» – дорогого стоит!  
    О Катерине Андреевне Карамзиной в нашем повествовании всё с красной строки. Став женой историографа, она во всём была ему помощницей и другом: растила его дочь Сонечку, вычитывала рукописи, рожала ему детей. По его кончине, содержала лучший литературный салон в Санкт-Петербурге. Куда стекались все видные литераторы. Где читались новые стихи и поэмы. Где общались исключительно на русском и запросто пили чай из самовара с Сониными тарталетками. А ещё она была другом Пушкина, с его ранней юности, когда он был очарован ею, и до последнего прощания у его смертного одра. 
    Князь Пётр Андреевич, поэт и критик, близкий друг Пушкина, первый биограф Дениса Фонвизина, а в зрелые годы уже – товарищ министра и глава цензурного комитета. В Пушкинской эпиграмме о нём в юности: 
«Судьба свои дары явить желала в нём,
В счастливом баловне соединив  ошибкой
Богатство, знатный род – с возвышенным умом
И простодушие с язвительной улыбкой». 
    И впрямь в молодости он писал довольно язвительно (как в пожелании на Новый год): «Пусть нашим цензорам дозволят дозволить мыслям вход в печать». 
Или этот вот стих:
«Бог голодных, Бог холодных,
Нищих вдоль и поперёк,
Бог имений недоходных,
Вот он, вот он русский Бог.
К глупым полный благодати,
К умным беспощадно строг,
Бог всего, что есть некстати...
Бог всех с Анненской на шее,
Бог дворовых без сапог...» 
    Через 34 года стих впервые будет напечатан в Вольной русской типографии А.И.Герцена в Лондоне. Карл Маркс попросит сделать для него перевод «Русского бога». Обершенк двора, сенатор Вяземский не подпишется под сим грехом юности. «Раскаявшимся сатириком» назовёт его Герцен. Тяжёл крест – пережить свою славу. Вот и В.Курочкин, переводчик Беранже, через 40 лет переделал пушкинский панегирик в злую филиппику:
Судьба весь юмор свой явить желала в нём,
Забавно совместив ничтожество с чинами,
Морщины старика с младенческим умом
И спесь боярскую с холопскими стихами. («Эпитафия Бавию», 1861)  
    Пушкин душевно любил Вяземского, но частенько спорил с ним в письмах. К примеру, по поводу упрёков за злые эпиграммы на автора «Истории», на что Пушкин отвечает:
    «Во-первых, что ты называешь моими эпиграммами противу Карамзина? Довольно одной, написанной мною в такое время, когда Карамзин меня отстранил от себя, глубоко оскорбив и моё честолюбие, и сердечную к нему приверженность. До сих пор не могу об этом хладнокровно вспомнить. Моя эпиграмма остра и ничуть не обидна, другие, сколько знаю, глупы и бешены: ужели ты мне их приписываешь?»
– «Послушайте, я вам скажу про старину,
Про Игоря и про его жену,
Про Новгород, про время золотое
И, наконец, про Грозного Царя».
 – Эх, бабушка, затеяла пустое! 
Окончи лучше нам «Илью-богатыря». 
    Так может и впрямь та вторая эпиграмма, которую все сватают Пушкину, и не его вовсе? (Но хороша, право же. Зла, но хороша!) 
В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута.
    Карамзин, спрошенный однажды: «Откуда берёт он такой чудесный слог?» «Из камина, – ответил писатель. – Я переводил одно и то же раз, два и три раза и, прочитав и обдумав, бросал в камин, пока, наконец, доходил до того, что мог издать в свет». Слог его и впрямь был гипнотический: иные девицы несли свою неразделённую любовь к Бедной Лизе, к омуту у Симонова монастыря. 
    Он и другим советовал: неустанно совершенствовать, оттачивать свой слог. «У нас нет недостатка в чувствительности, воображении, наконец – в талантах; но храм вкуса, но святилище искусства редко открываются перед нашими авторами. Ибо пишем по внезапной прихоти; ибо слабое одобрение не побуждает нас к усидчивому труду; ибо в силу тех же причин справедливые критики редки на Руси; ибо в стране, где всё определяется рангами, слава имеет мало притягательности». (Письмо в «Зритель», по-французски).
    Да он призывал развивать вкус, ориентируясь на литературы европейские. Адмиралу А.С.Шишкову патриотизм не позволял что-либо перенимать у французов, проливших столько крови. А слова вроде «гильотины» вообще изгнать из лексикона. Он призывал писать, ориентируясь на «высокий штиль» церковно-славянского языка. Его «Беседа любителей русского слова» объявила войну Карамзину и всему карамзинскому. Сам Карамзин, занятый «Историей», в полемике не участвовал, но друзья его образовали общество «безвестных арзамасцев» (попросту Арзамас), встав на его защиту со всей горячностью. Хотя для них это было скорее пробой пера, оселком для оттачивания жанра эпиграмм. Спасибо недругам, что будят в поэтах творческую злость!
    «Арзамасские пародисты остроумно обыгрывали традицию Французской академии, когда вновь избранный член произносил похвальную речь в честь умершего предшественника. Вступающий в «Арзамас» выбирал из «Беседы» «живого покойника», в его честь звучала «похвальная речь», пропитанная иронией. Язык «речей» изобиловал литературными реминисценциями, был рассчитан на образованного собеседника, способного улавливать подтекст и чувствовать иронию. Это был язык посвящённых». Полемика заглохла через три года, «арзамасцы» разбрелись кто куда (иные позже станут большими вельможами, другие – декабристами). Но размежевание литераторов на западников и славянофилов длилось ещё долгие годы.
    Вот ещё два эпизода из истории усадьбы. Оригиналы рукописи первых томов «Истории» с летописями вместе, переданные на хранение в Кремлевский архив, сгорели в московском пожаре. Но видно и впрямь рукописи не горят: многие черновики чудом спаслись в Остафьеве. Чудом в лице двух иностранцев: швейцарки Бер, гувернантки детей Карамзина и итальянца Батонди (история должна знать имена своих героев). «Девица Бер, – сообщал Пётр Андреевич по возвращении с войны, – храбростью своей и благоразумием защитила от врагов мою деревню и заслужила от крестьян прозвище храброй мамзели, а от меня беспредельную благодарность».
    Остаётся назвать имя последнего князя Вяземского, Павла Петровича, филолога и историка, сделавшего немало для сохранения памяти о фамилии и о превращении усадьбы в мемориал, в том числе и памяти Пушкина. И не его вина, что все вещи, свидетели эпохи: книги, мебель, утварь растащены были по разным музеям и каретным сараям...
    Сейчас, когда многое, к счастью, вернулось в родные пенаты и можно заказать экскурсию, вспоминается, как я впервые проник сюда в середине 80-х. Тайком, через пролом в заборе, по льду пруда. Едва успел осмотреться среди памятных бюстов, как был обнаружен сторожем и отведён к директору режимного объекта «Дом отдыха ХОЗУ Совмина СССР».
    – А что вас собственно интересует? – спросил он на прощание. – История? Ну, сперва тут князья, графы жили, а после революции тут дом отдыха стал. История самая обычная...
    Лапидарность достойная афоризма. Вся история в одной фразе. Карамзин отдыхает.

Виктор Антонов