Виктор Антонов. Тот самый «дедушка Крылов» ч.2

Часть 2

Начало 

    Скудность биографических сведений не позволяет заполнить лакуны в жизни Крылова последних лет века: ни подтвердить, ни опровергнуть. Нам, право, ничего не известно про заграницы, но уверяют, что он разъезжал по провинции, обыгрывая партнёров в карты. Очень многое в его биографии опирается лишь на собственные его рассказы и байки современников (что породило, кстати, традицию считать его ленивцем, ценящим лишь покой и тишину); отсюда же и его ставшее легендарным обжорство, порождённое-де «синдромом блокадника» (памятуя осаду в Оренбурге в детстве)... 

    Доподлинно известно, что в 1800 году, живя в семье Голицына, впавшего в немилость и опалу Павлу I, занимаясь обучением детей князя, Иван Андреевич поставил на домашнем театре бурлескную шуто-трагедию «Трумф, или Подщипа» – пародию на драматические пьесы классицизма. Что ж, была же в своё время (1771) героикомическая поэма «Елисей, или раздражённый Вакх» (В.Майкова), почему же не быть и шуто-трагедии? И если «Елисей» был пародией на перевод «Энеиды» Вергилия (поэта В.Петрова), то уж «Трумф» был скорее иронией над высокой трагедией. Человечество, смеясь, расставалось со своим прошлым. С классицизмом, во всяком случае, его ходульность сходила со сцены. Такой вот последний гвоздь в гроб классицизма. Пьеса стихами в двух действиях. И коль писана для домашнего театра, по социальному заказу, – можно было позволить смешение высокого и низкого в пределах даже одной строки. 
    Гротеск, буффонада, бурлеск доведённый до абсурда. Комизм особо достигается диалогом двух косноязычных персонажей: немчины Трумфа, удалого рубаки, с его акцентом, и шепелявого князя Слюняя, отчаянного труса, готового уступить принцессу сопернику, и говорящего ещё менее понятно.

Трумф
Фай, фай! какой тфой княсь? твой потла, мерска трус?
Слюняй
(кланяясь низко)
Сто хоцес! Виноват! а смейти я боюсь.
Трумф
Я люпит тфой княшон.
Слюняй
Ись тойко не убей!
Я отступьюсь совсем, вьядей позяюй ей!
    Шутовские реплики рассыпаны густо по всей «трагедии». Есть тут и ирония на причуды Павла Петровича (это само собой). 
    А побеждено-то войско захватчиков проделкой одной цыганки, подсыпавшей солдатам в котел пургенчику. И вся-то интрига: оккупант капитулирует, а обложавшийся Слюняй, переменив исподнее, спешит под венец... 
    В 1806-м году Крылов вновь появляется в столице и публикует свои первые басни. И снова говорят, этот род поэзии он выбрал из-за лени. Впору воскликнуть: дай-то Бог всякому такую леность! 
    Кто только не отметился в этом жанре в течение XVIII века. Все переводили Лафонтена, отсюда и схожесть в сюжетах, да и в оборотах. Сколько же Лафонтен «стянул» у Эзопа, что сам смог «одарить» целую орду российских баснописцев? Начиная с Антиоха Кантемира, с его откровенно архаичной лексикой, и, не считая М.Ломоносова: А.Сумароков, М.Херасков, Я.Княжнин, И.Хемницер, И.Барков – представительный перечень. 
    Но не только сходство, были, понятно, и различия. Довольно сравнить памятную всем со школы крыловскую басню со «Стрекозой» того же Хемницера: 
«Всё лето стрекоза в то только и жила,
Что пела;
А как зима пришла,
Так хлеба ничего в запасе не имела.
И просит муравья: – Помилуй, муравей,
Не дай пропасть мне в крайности моей…
– Да как же целое ты лето
Ничем не запаслась? – ей муравей на это.
– Я запастися всё хотела,
Да лето целое пропела.
– Пропела? Хорошо! поди ж теперь свищи.
Но это только в поученье
Ей муравей сказал,
А сам на прокормленье
Из жалости ей хлеба дал».
    Так что были у Ивана Андреевича предтечи, и первенствовал в сем жанре на рубеже веков Иван Иванович Дмитриев, отличавшийся «гладкописью» стиха, и, между прочим, был большой вельможа. Который, слегка кокетничая, сетовал:
«Пишу, пишу, тружусь, потею,
И рифмы, точно их кладу,
А все в чтецах не богатею
И к славе тропки не найду!»
(«Пчела, Шмель и я»)
    Он-то и обратил внимание на первые опыты Крылова-баснописца и приободрил в самом начале: «Это совершенно Ваше дело!» 
    Конечно же, в памяти Крылова всплывала басня Фонвизина 80-х годов (когда сам Крылов издавал журнал) – образец злейшей сатиры «Лисица-кознодей». Вот скончался Лев, царь зверей. Лиса с амвона велеречиво прославляет безмерные заслуги покойного…
«О лесть подлейшая, – шепнул Собаке Крот, –
Я Льва коротко знал, он был пресущий скот.
Трон кроткого царя, достойна алтарей,
Был сплочен из костей растерзанных зверей!
В его правление любимцы и вельможи
Сдирали без чинов с зверей невинных кожи»…
(следует перечень жестокостей царёвых)
Собака молвила: «Чему дивишься ты,
Что знатному скоту льстят подлые скоты?...
...Так, видно, никогда ты не жил меж людьми»
Нет, ничего подобного вовек не позволил бы себе И.Дмитриев. А Крылов мог и не такое. И делал это по-эзоповски изящно, и по-русски простодушно.
«Ох, признаюсь – хоть это мне и больно –
Не прав и я! (признался Лев)
Овечек бедненьких – совсем безвинно
Дирал бесчинно;
А иногда – кто без греха? –
Случалось, драл и пастуха»...
«О царь наш, добрый царь! От лишней доброты, –
Лисица говорит, – в грех это ставишь ты.
Коль робкой совести во всём мы станем слушать,
То прийдет с голоду пропасть нам наконец;
Притом же, наш отец!
Поверь, что это честь большая для овец,
Когда ты их изволишь кушать.
А что до пастухов, мы все здесь бьём челом:
Их чаще так учить – им это поделом…»
(«Мор зверей»)

    В 1809 году Крылов выпускает первое отдельное издание своих басен, книжечкой, куда вошло 23 произведения этого жанра, и завоёвывает себе видное, почётное место в русской литературе, а благодаря последующим изданиям басен становится писателем в такой степени национальным, каким до тех пор не был никто другой. С этого времени жизнь его – ряд непрерывных успехов и почестей. Сборники басен, в которых тексты постоянно пополнялись, совершенствовались, печатались возраставшими тиражами: три, шесть, десять тысяч экземпляров... Книги сопровождались иллюстрациями лучших художников. Крупнейший издатель и книготорговец Смирдин предложил Крылову беспрецедентный десятилетний контракт на единоличное право издавать его басни, заплатив баснописцу огромную сумму. Смирдин получил на этой сделке барыш, выпустив за оговорённый срок сорок тысяч экземпляров басен. После чего Крылов самостоятельно выпустил солидный 12-тысячный тираж своей книги, который успешно разошёлся. Что и не мудрено: спрос на его басни во всех слоях общества был огромен. Как всё это удавалось Ивану Крылову: получать награды, стать академиком – загадка. Одно слово – гений. Тем удивительней свидетельство Ф.Вигеля: 
    «Он находился у нас в качестве приятного собеседника и весьма умного человека, а о сочинениях его никто, даже он сам, никогда не говорил. Мне это доселе ещё непонятно. Оттого ли сие происходило, что он не был иностранный писатель? Оттого ли, что в это время у нас дорожили одною только воинскою славой? Как бы то ни было, но я не подозревал, что каждый день вижу человека, коего творения печатаются, играются на сцене и читаются всеми просвещенными людьми в России; если бы знал это, то, конечно, смотрел бы на него совсем иными глазами».
    Да всякий бы смотрел другими глазами. Но Иван Андреевич в обществе предпочитал не корчить из себя классика, а больше приглядываться и прислушиваться, ловя обронённое словцо, годное для его Мартышек, Орлов и Львов, Лисиц и Ослов. И всякий раз лишь шокировал своими чудачествами: зверским аппетитом и совершенным небрежением в одежде. А уж слова-то подбирать он умел: самые верные, из самой гущи народной жизни, подбирать и чутко сочетать меж собой. То самое – лыко в строку. 

«Всё кажется в другом ошибкой нам;
А примешься за дело сам,
Так напроказишь вдвое хуже».

    Вот он верх мастерства, верх поэтики! Уж Пушкин-то мог оценить. «Что Дмитриев? – писал он Петру Вяземскому. – Все его басни не стоят одной хорошей басни Крылова». (При том не будем забывать, что все они: Пушкин и Вяземский, Карамзин и Дмитриев – из остафьевского «Парнаса», что в имении Вяземского). Строг Пушкин. Но справедлив – и будущее это подтвердит. Как совершенно справедливо и это резюме Кюхельбекера: «Мы, то есть Грибоедов, я и даже Пушкин, точно обязаны своим слогом Крылову». Вспомним-ка лишь несколько строк из 1-го действия «Горя от ума», словно списанных из «моралей» крыловских басен: «Грех не беда, молва не хороша»; «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»; «Счастливые часов не наблюдают»; «Подписано – так с плеч долой» и множество ещё...
    А он снова шокировал публику, этот потаённый Иван Крылов: на похоронах его (как он и завещал) присутствующим вручали том его басен, в траурной рамке с автографом автора. Поднявший низкий жанр на такую высоту Крылов за два века не раз ещё удивит всякого внимательного читателя, чуткого к слову. 

Виктор Антонов