В режиме повседневности ч.4

К 70-летию со дня смерти И.В. Сталина

Часть 4: 7 – 8 марта 1953 года

Поиск предыдущих частей по тэгу «1953»

***

7 – 8  марта 1953 года – Давка во время прощания с телом И.В. Сталина. Давка. Большие жертвы. 

    А.А. Петров, студент физтеха: Очередь к Колонному залу зарождалась на площади Белорусского вокзала, откуда – во всю ширь улицы Горького – люди шагали до Садового кольца, где их заворачивали в сторону Самотеки и, не пуская напрямую через Цветной бульвар к Трубной площади, гнали аж до улицы Чернышевского, с которой был поворот на бульварное кольцо у Покровских ворот. 

    Елена Владимировна Пастернак, литературовед: «О том, что во время похорон погибли люди, официально не сообщалось, но было много слухов. Говорили, что на Трубной Бог знает что делалось. Наша добрая знакомая, Ирина Глебовна Глинка, в то время была в гостях у приятельницы, в том доме на углу Дмитровки и Столешникова, где мы потом жили. Тогда она называлась Пушкинская. Ирина Глебовна оказалась там заперта во время похорон и несколько дней не могла выйти, потому что ворота во двор закрыли. И они из окон квартиры целый день слышали скрежет, крики раздавленных. А потом видели, как вывозили кучи калош, башмаков, куски людей». 

    Борис Сергеевич Родионов, 1934 г.р.: «Было наверное, часов 11 вечера, или немного позже. Мне нужно было на Кировскую, к центру, и я еле-еле перешел бульвар у Сретенских ворот, потому что по бульвару шёл сплошной поток людей вниз к Трубной площади. Такой мрачный, безмолвный совершенно, темный, только слышен стук ботинок, сапог по асфальту. Такое грозное, зловещее шествие, и было непонятно, куда эта толпа дальше свернёт. Люди шли упорно, упрямо, зло, я бы даже сказал, стягивались… Причем, на что они рассчитывали, я не знаю, потому что допуск мог открыться только утром – значит, они предполагали всю ночь там провести? Милиции никакой не было видно, никаких рупоров, поток перекрыл Сретенку и шел по бульварам совершенно никем не контролируемый, не организуемый, не сдерживаемый. В конце концов это и привело к трагедии на Трубной площади. Она ведь как бы в яме стоит – с одной стороны бульвар спускается, и с другой стороны бульвар спускается, бывшее русло Неглинки. И когда с обеих сторон люди наперли в таком огромном количестве, при всей хваленой сталинской организации, милиция и войска НКВД не сработали». 

    Воспоминания Игоря Борисовича Каспе, 1934 г.р.: «В число организованно направленных в Колонный зал я по неблагонадёжности включён не был. Но в общую колонну встать пришлось: не для того, чтобы продемонстрировать лояльность, а скорее по стадной привычке. До площади Маяковского я шел в окружении миитовцев, но, повернув на улице Горького, почему-то оказался в толпе совершенно незнакомых мне людей самого разного возраста. Многие были приезжими. Было солнечно, но очень холодно.У Музея революции нас встретил первый заслон – конная милиция. Толпа молча напирала. Всхрапывали, вежливо пятясь от людей, лошади. У одной, наконец, нервы не выдержали. Она прянула, потом, заржав, встала на дыбы. Образовалась брешь, в которую после того, как всадников разметало по сторонам, во всю ширину улицы хлынула толпа. Люди бежали, падали, давили друг друга. В нескольких шагах впереди меня споткнулась и, упав, дико завизжала какая-то девушка. К счастью, несколько парней на ходу успели схватить ее за рукава, пóлы и даже, по-моему, за волосы и вынесли из-под ног бегущих сзади. Это было какое-то цунами из людей, топот которых помнится до сих пор… У площади Пушкина улица была перегорожена грузовиками. В кузовах на мешках с песком стояли солдаты и сапогами отбивались от пытавшихся взобраться на борта. Каким-то чудом меня занесло в разбитую уже витрину магазина женской одежды (долго потом, проходя мимо, я смотрел на нее с чувством некоей благодарности). Стоя среди манекенов, я услышал странные звуки и не сразу понял – это скрежетала резина схваченных тормозами колёс. Под напором толпы грузовики ползли юзом. Раздались вопли прижатых к машинам, кое-кого солдаты уже даже начали выдергивать наверх. Но народ со стороны Белорусского вокзала всё прибывал и прибывал. Мне стало откровенно страшно: «Что я тут потерял, чего хочу?». Если я когда-нибудь в жизни совершал благоразумные поступки, то один из них сделал именно тогда – не помню как, но выбрался из витрины, потом из толпы и побежал домой, мимо покалеченных, по валявшимся на мостовой галошам, шапкам, очкам… Уже на следующий день поползли слухи о другой, гораздо более страшной Ходынке – трагедии на Трубной площади. В МИИТ, например, позвонили из Склифа с просьбой прислать кого-нибудь для опознания ребят с миитовскими значками». 

    Борис Пастухов, 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ в 1977-82 годах: «Когда умер Сталин, в марте 1953 года, я был комсоргом группы своего курса Московского высшего технического училища им. Н.Э. Баумана и водил свою группу прощаться со Сталиным. Нас чуть не задавили. Мы проскочили Трубную площадь чуть раньше того, как там началась давка. Солдаты перегородили бульвар автомобилями и грузовиками. Мы лезли в кузова грузовиков, они били нас ремнями, нам было больно, мы плакали, они плакали... Мы так и не прошли в Колонный зал. Я вернулся домой, где мать, под впечатлением от гибели людей на Трубной площади, была несусветно рада, что я остался жив». 

    Воспоминания Евгения Евтушенко: «Живым Сталина практически никто не видел. Или только издалека, на демонстрации. Телевидения тоже, практически, не было. Видели только в хронике: перед каждым сеансом в кинотеатре шла хроника. Так мы видели Сталина живым. Поэтому когда объявили, что доступ к телу Сталина открыт, то все сразу туда побежали. Все понимали, что будет давка. Но не догадывались какая... Вот я побежал от 4-й Мещанской (это напротив кинотеатра «Форум»), едва услышав по радио это известие... Ну и люди вокруг бежали. Забыв про работу, бежали... Меня всегда спрашивают, особенно за границей: «А при чем тут Чарли Чаплин?» Там, в фильме, показан человек в котелке и гриме Чарли Чаплина. А я видел его. Это был, видимо, клоун из цирка на Цветном бульваре, и он бежал, даже не отклеив чаплинские усики. Там были лилипуты – и я их тоже в фильм поместил. Почему я бежал? Я понял, что произошло какое-то уникальное событие. Вот: было чувство уникальности. Не могу сказать, что мною вела любовь к Сталину. Но это не было и обычное любопытство. Я хотел видеть, что происходит. И когда мы все туда попали, на Трубную площадь, с бульваров, с двух сторон, начала надвигаться огромная толпа. А там Трубную от продолжения Неглинки отделяли грузовики. И толпам, подошедшим со всех трех сторон, надо было просачиваться в узкие проходы с двух сторон площади между домами и этими грузовиками. Толпа прижимала к светофору, и только косточки хрустели... Помню дом, где теперь театр-школа современной пьесы, – там на углу был светофор, на котором было насмерть распято несколько человек на моих глазах. Насмерть! В каких-то местах приходилось просто поджимать ноги, потому что шли по мясу. Помню грузовик и офицера, которому передавали детей. Потому что и с детьми бежали... Детей там передавали по рукам, над толпой. Еще помню картину, которую мне не забыть никогда: трясущееся лицо офицера, которому погибающие люди кричали: «Уберите грузовики! Уберите грузовики!» То, что поставили грузовики, это было преступление. Ну, люди и трещали на этих углах грузовиков. И этот офицер чуть не плакал... И только отвечал: «Указания нет»... Вот это я запомнил. Указание было – поставить, а не убрать. И вот тогда я понял, что это значит – «указания нету». Несчастный человек! Я там был инициатором одного дела, которое спасло очень многих людей. Не знаю почему, я крикнул людям, чтоб брались за руки, собирались в цепочки. В таких экстремальных ситуациях включается какой-то вид энергии, и мне пришла в голову мысль, чтоб люди, взявшись за руки, рассекали бы этот хаос на сегменты. Ибо водоворот толпы был неуправляем. Не потому, что люди нарочно топтали друг друга: они просто ничего не могли поделать. А цепочки немного успокоили это море... В фильме я хотел восстановить, как это было. Потому что документалистов наших там не было. Там была одна иностранная корреспондентка с фотоаппаратом, но его у неё отобрали – я это показал, - когда она снимала ту толпу, на Трубной. А Сталина я так и не увидел…» 
    Евгений Евтушенко, интервью: «Это ужасно было – похороны Сталина. Когда люди вдруг начали чувствовать, что шагают по живым человеческим телам, они стали преображаться. И кто-то поджимал ноги, кто-то не поджимал… А когда я пришел домой — я так и не попал в Колонный зал, где стоял гроб со Сталиным,— мама спросила: «Видел Сталина?» Я сказал: «Да, я его видел». Потому что то, что я видел,- это и был Сталин».

    Юрий Гримм, 17 лет: «С высоты сарая мы видели множество человеческих голов, так сжатых, что, казалось, в эту массу невозможно и палку втиснуть. Над толпой, выдыхаемый тысячами ртов, стоял сплошной, жуткий гул от криков и стонов. Это море людей колыхалось почти на одном месте, без видимого движения вперед. Выбраться из этого скопища было невозможно, так как все подъезды домов были закрыты и улица как бы превратилась в сплошной коридор. «Что будем делать, мужики?» - спросил кто-то. Лезть в толпу было боязно, но отступать тоже малоприятно. Мы сиганули вниз. Люди кричали: «Куда вас черт несет, вернитесь, пока не поздно!» Измученные давкой, они бы мечтали поменяться с нами местами, но влезть на ограду они уже просто не могли. Предварительно мы договорились держаться вместе, но, спрыгнув вниз, перестали себе принадлежать. Прежде я имел опыт динамовских «давок», когда конная милиция пускала болельщиков по узкому коридору к вестибюлю станции метро. В давке надо прижать руки к груди, стать как можно выше на цыпочках, а лучше, по возможности, подпрыгнуть – толпа тебя мгновенно сдавливает и несет куда нужно. Ноги могут и не касаться земли. И стараться при этом, чтобы тебя не притёрло к стене. То, что мы испытывали сейчас, было во много раз страшнее: толпа вела себя наподобие океанских приливов и отливов. Сначала она потащила нас к противоположной стене улицы: потом – несколько шагов назад, от цели нашего похода. Назад – особенно опасно, так как люди спотыкаются, теряют обувь, а подобрать ее невозможно. Потом пауза – и какая-то невиданная энергия уже несет нас к ограде и сдавливает с такой силой, что мне, привычному к давкам, становится не по себе. Потом опять пауза и уже под напором задних рядов нас тащит вперед: мы терлись своей одеждой о грязный чугун, кирпичную кладку, водосточные трубы, еле держащиеся в скобах. На середине улицы была опасность попасть в открывшийся люк. Если крышка люка сдвигалась, то колодец быстро доверху наполнялся провалившимися людьми, по которым волей-неволей приходилось ступать идущим следом. Подвернувшему ногу и упавшему помочь уже никто не мог – затопчут. Неизвестно, сколько времени мы двигались по улице Чехова. Но наконец нас вынесло на Страстную площадь: все здесь вздохнули свободно. Справа открылось пространство для выхода из этого ада. Здесь стояли и сидели где попало растерзанные, приходящие в себя и ждущие своих люди. Они пытались привести себя в божеский вид и поскорее вернуться домой. В направлении Пушкинской улицы двигалась толпа самых отчаянных, решивших идти до конца. Некоторые не дошли до вожделенной цели всего несколько десятков метров: в 2 часа ночи был объявлен перерыв до 5 утра. Все подъезды возле Дома Союзов были забиты людьми, коротающими здесь ночь...» 

    О. Станислав Красовицкий, священник, 1936 г.р.: «Потом была, как вы знаете, давка на Трубной площади. А на следующий день после этой Трубной площади мы с моим приятелем, соседом – мы жили в Замоскворечье – прошли к Колонному залу, несмотря на заслоны. Там все было оцеплено, но мы знали наше Замоскворечье, как свои пять пальцев. Перелезая через заборы всевозможных дворов, вышли к Театральной площади. Нам на это потребовалось, наверное, часа полтора. А на Театральной площади, там, где метро, есть, или, во всяком случае, была парикмахерская Большого театра, где работала мать этого парня. И мы прошли через эту парикмахерскую, сразу же влились в очередь и пошли прямо к Колонному залу. Я даже был у гроба Сталина, видел его и всех этих вождей, которые там стояли. Хорошо запомнил Берию. Сталина и сейчас помню в гробу. Потом я написал стихи на его смерть. Послал их Симонову, тот ответил, что это очень хорошие стихи, но их присылают огромное количество, и они не могут все опубликовать». 

Юрий Аксютин, историк: «Ка¬юсь: я, в то время 17-летний мальчиш¬ка, в толпе на Страстном бульваре, ус¬тремившейся проститься с покойным в Колонный зал Дома Союзов, в ка¬кой-то момент, когда в нескольких метрах от меня с криками «Осторож¬ней! Задыхается!» передавали с рук на руки над головами стоявших в оче¬реди людей чьё-то тело, поймал себя на мысли, что вот одна из моих рук прижата к груди стоявшей впереди меня женщины, а она не предприни¬мает никаких попыток избавиться от неё - то ли понимая бесполезность этого в сложившейся ситуации, то ли ещё по какой-то причине...»

    Александр Кукес, семиклассник: «Потом гроб со Сталиным в Колонном зале. Я дома, мать готовит обед. В доме ни скорби, ни радости, как сейчас помню – абсолютное равнодушие.  Я долго, уже много лет спустя, никак не мог понять отстраненности мамы, она служила тогда в областном драматическом театре им. Островского.  Должно быть в театре помалкивали.  И вот мать говорит, чтоб я не мешался под ногами. Хорошо помню эту фразу: «Сходил бы в Колонный зал, посмотрел бы на Сталина». Я и пошел. Попасть в очередь к Колонному залу оказалось непросто. С какими-то пацанами буквально протырился через, как сейчас помню, вереницу военных автомашин, которые перекрывали дворы и переулки. В итоге я оказался на  Рождественском бульваре в потоке, идущем вниз к Трубной площади. Поток под названием «толпа».  Я не помню ни одного лица рядом, но было точное ощущение, что там впереди – беда: там кричали, плакали, вопили… На Трубную площадь  с другой стороны, со стороны Страстного бульвара, напирала такая же толпа, чтобы слиться с нашей и вместе идти по Неглинной улице к Колонному залу. Иногда мне было видно ту толпу. Как я теперь понимаю, никому и в голову уже не приходило: «Я здесь для того, чтобы проститься с товарищем Сталиным», всем просто хотелось жить. Надо было как-то выбираться из этого кошмара, потому что дышать уже было нечем, так нас сдавило. Почему и как я выбрался из толпы, которая кого-то уже размазывала по стенкам домов, я объяснить не могу. Скорее всего, кто-то помог. А до Трубной уже было рукой подать, вот где стоял вой. Не помню ничего кроме этого воя, не помню, как оказался на свободе без единой пуговицы на пальто. По-моему, мама так и не поняла, что там было на похоронах. Потому что в газетах не писали же, по радио не говорили. Она мне даже сначала и не поверила, только много лет спустя, когда все всё узнали, она пришла в ужас». 

    Сергей Агаджанян, студент: «В 1953 году я снимал угол у старушки на 2-й Самотечной улице в  Москве. О смерти Сталина узнал по радио и из газет… Сам я по поводу смерти Сталина не сильно переживал, и в других этого не видел. Все находились в напряжении, но как-то были готовы. Появлялись истерически настроенные люди, в толпе и в учреждениях, они говорили: «А что будет с нами?», но казалось мне, что эта истерика была ложная, эта верность и плач – не то, чтобы наигранные, но какие-то инерционные, потому что так положено: «Что нам теперь делать?» Были траурные собрания, но слез настоящих я не замечал. Никто не плакал, не рыдал, ни до, ни после. Если и были слезы, то какие-то заневоленные… Если и говорили что-то траурное, то по инерции, в силу воспитания и пропаганды. Мое мнение, что искреннего горя не было, не могло уже быть: послевоенные репрессии, по-моему, подорвали репутацию Сталина, и культ уже постепенно стихал… мне так кажется… В один из тех дней пришли мои институтские товарищи, Володька Митин с кем-то еще, и сказали: «Пошли в Колонный Зал». Они тоже отнюдь не плакали. Мы пошли из любопытства, в качестве зевак, уж, по крайней мере, не из любви. Володька чувствовал то же самое: помер – так помер. Вышли на Садовую, а потом по Дмитровке: улица Чехова, потом Пушкинская. Чувствуем, что все больше и больше уплотняется. У нас была юношеская лихость – у Камергерского увидели, что дело пахнет керосином, и поднялись на крышу здания, прошли по крыше и спустились, чтобы попасть поближе. Проскакивали под милицейскими конями и под машинами! Кони были призваны отделить группы людей или колонны друг от друга. Вся улица была разделена на части. Не помню, во что я был одет, но помню, что слетали калоши, пришлось сбросить, и в какой-то момент я понял, что под ногами куча калош. Только через день или через несколько дней мы узнали, что на Трубной были погибшие. Говорили, вроде бы, что только там. Подошли к гробу. У меня появилась дикая мысль: я Сталина никогда не видел, а сейчас увижу. В нескольких шагах. Там в этот момент не было членов Политбюро, только простые люди. Но и в Колонном зале я не заметил плачущих людей. Люди были испуганы – смертью, толпой, - может быть, они от испуга и не плакали? Страх, смешанный с любопытством, потерянность, но не тоска, не траур». 

Марина Шторх, школьная учительница: «Наш пятиэтажный дом стоял рядом с церковью Воскресения Словущего, а за нашим домом – более маленькие двух-трехэтажные дома, и там был большой двор, который выходил на следующий переулок. Сейчас он называется Воскресенский, тогда – переулок Станкевича. И вот, по Елисеевскому переулку люди шли в тот двор, натыкались на маленький дом перед нами, перелезали через крышу и попадали к нашему третьему этажу – по водосточной трубе забирались, оголтелые, один за другим или одновременно по два-три человека. Потом спускались в узенький садик между церковью и нашим домом, там калитка была всегда закрыта, люди ломились через забор или в щелку забора, вылезали в Брюсов переулок и так же точно, через три дома, натыкались на цепи милиционеров… Причем, когда они спускались по крыше, им кричали: обойдите, там с левой стороны переулочек, нет, они все равно лезли – и мужчины, и женщины, всякого возраста – почти непрерывно, целыми днями, пока гроб стоял в Колонном зале. У нас дома никто огорчен не был. Мы, мягко говоря, не рыдали и не страдали, да и знакомых или соседей в трауре я не видела. На улице рыдающих было много, но никого из тех, кого бы я знала лично. Некоторые наши знакомые праздновали, мы – нет. Ощущение облегчения было, безусловно – особенно радовался муж [Вадим Рудановский], он так не любил советскую власть, как наверное никто в мире! Мы все на что-то надеялись, на какие-то грядущие перемены, но чего конкретно ждать, не знали. К 1953 все понимали, что папы [Густава Шпета] уже давно нет в живых, в этом не было никаких сомнений. Официально же у папы было «10 лет без права переписки», и эти 10 лет кончились еще 1947 году… До 1947 года ждали хоть какой-нибудь весточки, а потом – всё». 

    Андрей Николаевич Лагарьков, 1939 г.р.: «Я очень хорошо помню, кстати, смерть Сталина. Я там чуть не погиб. Все эти давки недалеко от Трубной площади. Но я к тому времени уже был сильный парень, и я выбрался: на второй этаж по столбу забрался и по проводу через карниз ушёл. Ужас был у меня тогда. Я уже дышать не мог. Это вот на спуске мы. Я дошёл до спуска, Трубная. Отец чуть в обморок не упал. Он крепкий человек был, но когда он выяснил, что я пошёл…А с кем вы пошли?  - С друзьями. Все остались живы... Я пробился дальше всех. Я покрепче был. Я прошёл, помню даже фамилию, с Козловым. А его оторвало, будем так говорить: толпа разъединилась, его оторвало в боковой переулок. Там стояли машины, которые разделяли толпу на Трубную. Если человек умудрялся поднырнуть, ему везло. А если он падал, терял сознание, по нему толпа шла, и это был конец. Ноги можно было поднять, поджать под себя – вы всё равно перемещались вместе с толпой. Основная давка была на Трубной, потому что сверху вся эта толпа спускалась».  

    Елена Орловская, семиклассница: «Во время похорон я сидела дома и видела, как люди, совершенно невменяемые, лезли на крышу трёхэтажного соседнего здания, а внизу был садик. Спускались по трубе или прыгали в снег с третьего высокого этажа, и ничего с ними не было – встали и пошли. И потом лезли через заборчик нашего сада. А прямо за нашим подъездом, если идти к Тверской, был кордон из всадников, конной милиции, и получалось, что туда, куда они лезли, можно было спокойно пройти по переулку и попасть к тому же кордону, только не таким бешеным способом. Мы им с балкона стали кричать: не надо лезть, там всё открыто! Но они ничего не слышали, ничего не хотели знать – и все сыпались оттуда по-разному. В церковном дворике стоял одноэтажный домик – там по крыше такая беготня была! На него прыгали, прыгали и прыгали, огибали церквушку и снова подходили к кордону». 

    Воспоминания Юрия Антоновича Бортко: «Было светлое мартовское утро, а мы молча шли по улице, направляясь к ближайшему моргу в Первой градской больнице. Уже издали увидели около морга скопление людей. Их вид не оставлял сомнений в том, что они пришли сюда по той же причине, что и мы. В этом морге Толи не оказалось. Мы нашли его в следующем, не помню, где он находился и как мы до него добрались. Там тоже были потрясенные и придавленные горем люди, искавшие своих родственников. Сотрудник морга быстро просмотрел список и назвал имя, отчество и фамилию Галиного брата. Процедура опознания прошла быстро. Отвечая на наш вопрос, патологоанатом сказал, что Толю нашли возле одного из домов на Трубной площади, рядом с низко расположенным окном, закрытым массивной чугунной решеткой. Его с такой силой вдавили в нее, что грудную клетку раздробило на множество частей… Московские морги и загсы получили указание выдавать справки о смерти с ложной записью о её причинах». 

    Нина Сергеевна Покровская, 1906 г.р., сотрудник журнала «Крокодил», запись от 26 марта 1953 г.: «(Подмосковный санаторий) ...И один из нас рассказывал, что в дни похорон Сталина он побывал в Москве. На всех улицах было столько народу, что представить это трудно. И все стремились к дому Союзов, где стоял гроб. «Это что-то страшное, — говорил он, — толпа почти озверевшая. И было много случаев гибели людей, кого-то раздавили, прижали грудью к металлической ограде. Я был так счастлив, что моя семья в деревне, и сам поспешил вернуться в санаторий»...» 

1953, 7 марта, сб – Погода: -14.9 градусов. 
На совместном заседании Пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР без разногласий и споров был установлен состав руководства. В Президиум ЦК были избраны (в алфавитном порядке): Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Микоян, Молотов, Первухин, Сабуров и Хрущёв. Первым секретарём ЦК КПСС пока был Маленков, избранный на первом пленуме после XIX съезда, в октябре 1952 года (Сталин остался одним из секретарей ЦК КПСС, основная же его должность была Председатель Совета Министров СССР). Маленков 7 марта 1953 назначается ещё и Председателем Совета Министров СССР. Берия, Булганин, Каганович и Молотов – его первыми заместителями. Председателем Президиума Верховного Совета СССР избирается Ворошилов. Военным министром назначается Булганин, министром объединённого министерства внутренних дел и госбезопасности – Берия, министром иностранных дел – Молотов, министром объединённого министерства электростанций и электропромышленности – Первухин, председателем Госплана – Косяченко. Хрущёв переводится на должность одного из секретарей ЦК КПСС (с освобождением от должности Первого секретаря Московского Комитета КПСС). 

    Министерство автомобильной и тракторной промышленности, Министерство машиностроения и приборостроения, Министерство сельскохозяйственного машиностроения и Министерство станкостроения объединены в одно Министерство – Министерство машиностроения. 

    Министерство транспортного машиностроения, Министерство судостроительной промышленности, Министерство тяжелого машиностроения и Министерство строительного и дорожного машиностроения объединены в Министерство транспортного и тяжёлого машиностроения. 

    Министерство электростанций, Министерство электропромышленности и Министерство средств связи объединены в Министерство электростанций и электропромышленности. 

    Из Постановления Совместного заседания Пленума Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Совета Министров Союза ССР, Президиума Верховного Совета СССР: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров Союза ССР, Президиум Верховного, Совета СССР в это трудное для нашей партии и страны время считают важнейшей задачей партии и правительства - обеспечение бесперебойного и правильного руководства всей жизнью страны, что в свою очередь требует величайшей сплоченности руководства, недопущения какого-либо разброда и паники, с тем, чтобы таким образом безусловно обеспечить успешное проведение в жизнь выработанной нашей партией и правительством политики как во внутренних делах нашей страны, так и в международных делах». 

    «Комиссия по организации похорон товарища Сталина сообщает для сведения всех организаций, что доступ в Колонный зал Дома Союзов открыт с 6 часов утра до 2-х часов ночи». 

    Газета «Вечерняя Москва»: «Имя Сталина бессмертно. – Глубокой болью отозвалась в сердце каждого советского человека скорбная весть о кончине Иосифа Виссарионовича Сталина – соратника и гениального продолжателя дела Ленина, мудрого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа. Вместе с Лениным товарищ Сталин создал и закалял могучую партию коммунистов. Вместе с Лениным он был вдохновителем и вождем Великой Октябрьской социалистической революции, великим строителем первого в мире социалистического государства. Под гениальным руководством товарища Сталина наш народ построил социалистическое общество, одержал победу в Великой Отечественной войне, спас человечество от угрозы фашистского порабощения, превратил страну в могучую социалистическую державу, возглавляющую лагерь мира, демократии и социализма. Нам, москвичам, выпало великое счастье жить и работать в городе, где жил и творил родной товарищ Сталин. Московская партийная организация, все москвичи постоянно чувствовали мудрое руководство и отеческую заботу Иосифа Виссарионовича Сталина.  В эти тяжёлые, горестные дни москвичи вместе с партией и всем народом еще теснее сплачиваются вокруг Центрального Комитета Коммунистической партии и Правительства Советского Союза, умножают свою энергию по строительству коммунизма в нашей стране».

    Постановление Исполкома Моссовета: «По случаю кончины Председателя Совета Министров Союза ССР и Секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосифа Виссарионовича Сталина Исполнительный Комитет Московского Совета объявляет в Москве 6, 7, 8 я 9 марта с.г. днями траура и извещает, что все спектакли, киносеансы, концерты и другие увеселительные мероприятия в Москве в эти дни отменяются». 

    Газета «Вечерняя Москва»: «Коммунистическую партию, советский народ, трудящихся всего мира постигло тягчайшее несчастье: перестало биться сердце товарища Сталина. Умер величайший из людей - гениальный продолжатель дела бессмертного Ленина; умер вождь и учитель Коммунистической партии и советского народа; умер великий друг и учитель всего прогрессивного человечества. Москва - в трауре. Гроб с телом И.В. Сталина устанавливается в Колонном зале Дома Союзов. Траурным крепом затянут хрусталь люстр. Мраморные колонны задрапированы красными полотнищами, на которых изображены гербы 16 братских советских республик. На высоком постаменте среди пальм и живых цветов, в красном бархате гроб с телом И.В. Сталина. Знакомые всему миру дорогие черты лица, которые смерть не изменила. Над гробом приспущено огромное красное знамя с черной каймой и с начертанным великим девизом: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!".  У подножья на атласе - ордена и медали, которыми Родина наградила товарища Сталина. Масса венков у гроба. На красной ленте одного из них написано: "Вождю и учителю Коммунистической партии и советского народа Иосифу Виссарионовичу Сталину. От Центрального Комитета КПСС". Здесь же - венки от Совета Министров СССР, Президиума Верховного Совета СССР, МК и МГК КПСС, ЦК ВЛКСМ, ВЦСПС, от коллективов заводов, фабрик и учреждений Москвы, от членов семьи товарища Сталина. 4 часа дня. Начинается доступ в Колонный зал. Происходит прощание советского народа со своим покойным вождем. В Колонный зал вливается бесконечный людской поток. В почетный караул у гроба товарища И.В. Сталина становятся его боевые соратники – члены ЦК КПСС, члены правительства - товарищи Г.М. Маленков, Л.П. Берия, В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов. Н.С. Хрущев, Н.А. Булганин, Л.М. Каганович, А.И. Микоян, Н.М. Шверник. Симфонические оркестры непрерывно исполняют траурные мелодии Чайковского, Бетховена, Шопена, Грига. В скорбном, суровом молчании перед гробом товарища И.В. Сталина проходит людской поток. Идут машиностроители завода имени Сталина и ткачихи "Трехгорки", ученые и воины Советской Армии и Военно-Морского Флота, московские школьники и колхозники Подмосковья. Москва, Родина, все прогрессивное человечество прощается с товарищем И.В. Сталиным. Горячая любовь, глубокое уважение в покойному вождю и учителю написаны на лицах пришедших в Колонный зал людей. Взгляды устремлены в дорогие сталинские черты, чтобы навсегда запечатлеть их в сердце. Испытывая острую боль тяжёлой утраты, советские люди в эти скорбные дни особенно ясно и отчетливо сознают необходимость еще более тесного сплочения вокруг партии, вокруг Ленинско-Сталинского ЦК и Советского Правительства, особенно полны решимости все силы отдать борьбе за дело, которому отдал всю свою жизнь великий вождь и учитель.  Огромное горе, тягчайшее несчастье еще более сплотило и сплачивает советский народ. В зал входят десятки делегаций и трудящихся столицы, чтобы возложить на гроб вождя свои венки. Вносятся венки от партийных организаций заводов, фабрик, от ученых, от министерств, учреждений. Каждые пять минут меняется почетный караул. В почётный караул становятся тт. М.З. Сабуров, М.Г. Первухин, М.А. Суслов, Н.А. Михайлов, П.К. Пономаренко, С.Д. Игнатьев, А.Б. Аристов, Н.Н. Поспелов, Н.Н. Шаталин, М.Ф. Шкирятов.  Их сменяют представители партийных организаций Москвы, руководители МК и МГК КПСС. Почётный караул у гроба величайшего полководца времен и веков, Генералиссимуса Советского Союза, под чьим водительством наша Родина одержала величайшую всемирно-историческую победу над фашизмом во второй мировой войне, несут сталинские маршалы - Василевский, Соколовский, Буденный, Говоров, Конев, Тимошенко.  Весь вечер, до глубокой ночи продолжается непрерывной лентой людской поток в Колонный зал». 

    ТАСС: «7 марта Колонный зал Дома Союзов посетили главы, члены и сотрудники всех посольств и миссий в Москве, а также главы находящихся в Москве иностранных делегаций. При посещении Колонного зала Дома Союзов на гроб Иосифа Виссарионовича Сталина были возложены венки посольствами Китайской Народной Республики, Народной Республики Болгарии, Монгольской Народной Республики, Венгерской Народной Республики, Корейской Народно-Демократической Республики, Демократической Республики Вьетнам, Румынской Народной Республики, Польской Народной Республика, Чехословацкой Республики, Аргентинской Республики. Дипломатической миссией Германской Демократической Республики, миссией Народной Республики Албании, миссией Швейцарии».   

    Нина Сергеевна Покровская, 1906 г.р., сотрудник журнала «Крокодил»: «(Подмосковный санаторий) 5-го марта умер Сталин. Ему было 73 года, и он болел. Известие о смерти Сталина поразило всё население санатория. Многие плакали. Комнаты, где радио, всё время полны людей, опустивших головы. По корпусам и по парку ходят тихо. Ни громких слов, ни смеха. И над «дворцом», и над парком, и в помещениях всё время звучит не смолкающая ни на минуту самая лучшая, самая печальная музыка, передаваемая из Москвы. «Аве Мария» Шуберта, «Реквием» Моцарта, «Лунная соната», концерты, симфонии Рахманинова и Чайковского. Я тоже плакала, как и многие. Я знаю, что очень много людей не любили Сталина, даже ненавидели его, считая его виноватым в массовых арестах 30-х годов, в гибели очень многих невинных людей, в жестоких методах коллективизации деревни, да мало ли ещё в чём. А я же считала, что роль Сталина во всех наших достижениях и в блестящей нашей победе огромна. И мне было грустно, и я, как и многие, чувствовала, что мы осиротели».