ТРИ БРАТСКИХ НАРОДА?

В силу разного рода исторических катаклизмов – феодальной раздробленности, нашествия монголов и проч., значительная часть земель древнерусского государства оказалась под властью Великого княжества Литовского и Польши. Однако сознание этнической общности сохранялось как на землях Западной Руси, так и в пределах Ростово-Суздальской, Новгородской и Рязанской земель. Особенно важным являлось единство веры – важнейшего маркера для традиционного общества. Примерно до конца XVI века многочисленные источники, в том числе западные, признавали русских под властью польско-литовских и московских монархов единым народом, однако подчёркивали их различные политические установки. Признание жителей Западной и Московской Руси единым народом делалось и польской элитой зачастую даже вопреки собственным политическим интересам, которые заключались в отрицании притязаний московских  Великих Князей на все земли Древней Руси. Впрочем, до эпохи модерна, этническое единство слабо коррелировалось с политической лояльностью, определявшейся дихотомией подданный-суверен. Первоначально, русское православное население почти не сталкивалось с политической и религиозной дискриминацией. Однако, окончательное оформление  государства двух наций – Речи Посполитой (1569 г.), резко изменило ситуацию для третьей нации – русских, чьё положение становилось всё более тяжёлым. Насильственная латинизация, создание униатской «церкви» и ухудшение социально-экономического положения православного населения вызвало сильную ответную реакцию. В среде учёного малороссийского духовенства были сформулировано понятие о триединстве русского народа в Российском государстве. Отмечу, обозначение «Малая Россия» встречается в начале XIV века в канцелярии Константинопольского патриархата  для определения земель Западной Руси в церковно-административной практике.  С середины XIII века появляется и термин «Белая Русь», употреблявшегося по отношению к различным регионам нашей Отчизны. До конца XV века большинство упоминаний о «Белой Руси» происходит из Западной Европы и относится к территории Новгородской республики. По отношению к части современной территории Белоруссии, а именно к подвинской земле (современная Витебская область), название «Белая Русь» впервые стало употребляться с конца XIV века. В XV—XVIII веках термин также относился к Московскому княжеству. 
Уже в 1655 году Алексей Михайлович начал именоваться «самодержцем всея Великой, Малой и Белой России». В составленном некоторое время спустя Киевском синопсисе Иннокентия Гизеля, были изложены тезисы о исконном единстве «славенороссийского народа», называемого также «православнороссийским». Впрочем, ещё в 1621 году, уроженец карпатского Перемышля, митрополит Киевский Иов (Борецкий), в своей известной «Протестации» писал: ««Естественнее было и патриарху, и нам, и казакам действовать на стороне Москвы, с которой у нас одна вера и служба Божия, один род, один язык и общие обычаи». В начале XVIII века под влиянием выходца из Киева архиепископа Феофана Прокоповича, среди малороссов происходило постепенное переключение объекта первостепенной идентификации на Россию в целом, тогда как Малороссия продолжала восприниматься как локальная (малая) родина. 
После разделов Польши XVIII века, значительный кусок западной Руси – Галичина, Буковина и часть Волыни оказались под австрийским господством. Разрыв политического союза с Российской империей после Крымской войны, вынудил Венские власти к проведению там жёсткой русофобской политики. Всё русское стало неприемлемым и опасным, а значит, требовалась решительная дерусификация региона. Именно тогда, под эгидой Габсбургов, из русских (русин) стали создавать невиданную ранее украинскую нацию. 
Собственно, австрийское правительство только выделяло средства и давало площадку для развития украинства. Непосредственно этим занимались, либо узкая прослойка местной интеллигенции, вышедшей из семей униатского духовенства, крестьян и мещан (например Иван Франко), либо автономисты-украинофилы из Малороссии, либо так называемые хлопоманы. Последние обычно были выходцами из польских или ополяченных шляхетских семей на Правобережной Украине и, в меньшей степени, в Белоруссии XIX века, которые в силу своих народнических убеждений отказывались от социальной и культурной солидарности со своим сословием и стремились сблизиться с местным крестьянством. Некоторые, даже переходили в православие. Хлопоманом, например, являлся Павел Чубинский автор текста «Ще не вмерла Україна» (явный пересказ польского «ешче Польска не сгинела» (Jeszcze Polska nie zginęła).
Сам термин «Украина» до XIX века не имел этнического значения, а означал окраину-пограничье. После того, как в 1569 г. Юго-Западная Русь вошла в Корону Польскую из Великого княжества Литовского), часть её территории, простирающаяся от Подолья на западе до устья Днепра на юге, и включающая в себя большую часть земель будущей Екатеринославской губернии на востоке, стала в этом государстве неофициально именоваться «Украиной». Связано это было с приграничным расположением этих территорий в польском государстве. Таким образом, в XVI – XVIII веках «Украина» становится названием конкретного географического региона среди названий других историко-этнографических регионов (Волынь, Подолия, Покутье, Северщина, Червоная Русь, Запорожье). Оно закрепляется за Средним Приднепровьем (Южной Киевщиной и Брацлавщиной) – территорией, контролируемой казаками. Жителей этой территории стали называть украинцами или украинниками. Географическую, а не этническую привязку этого понятия демонстрирует тот факт, что украинцами называли и служилую польскую шляхту в этом же регионе. 
Важнейшим фактором создания украинской идентичности стало формирование нового наречия – мовы. За основу был взят региональный галичанский диалект – архаичная крестьянская речь, засорённая полонизмами. Проблемой создателей мовы, было её отличие от наречий других частей Малороссии, что подрывало сам тезис о наличии единого украинского народа. Однако в XIX веке, когда возник интерес к древней истории Отечества, русское образованное общество не только без всякой враждебности относилось к малороссийскому наречию и произведениям на нём, но любило их и поощряло, как интересное культурное явление.  Центрами новой словесности в XIX веке были не столько Киев и Полтава, сколько Петербург и Москва.   Первая   "Грамматика    малороссийского   наречия", составленная великороссом А. Павловским, вышла в Петербурге, в 1818 году. В предисловии, автор объясняет предпринятый им труд желанием "положить на бумагу одну слабую тень исчезающего наречия сего близкого по соседству со мною народа, сих любезных моих соотчичей, сих от единые со мною отрасли происходящих моих собратьев". Первый сборник старинных малороссийских песен, составленный князем М. А.Цертелевым, издан в 1812 году в Петербурге. Следующие за ним "Малороссийские песни", собранные профессором М. А. Максимовичем, напечатаны в Москве в 1827 г. В Петербурге в 1861 году был издан букварь Тараса Шевченко на малороссийском наречии — «Букварь южнорусскій». Любопытно, что автор не назвал его украинским. Букварь пришёлся ко времени, ибо правительство Александра II планировало ввести в Малороссии обучение в Народных школах на местном наречии. В 1862 году Петербургский Комитет Грамотности возбудил ходатайство о введении в Народных школах Малороссии преподавания на местном наречии, и оно принимается к рассмотрению министром народного просвещения А. В. Головниным, который поддерживает его. По всей вероятности, проект этот был бы утвержден, если бы   не начавшееся польское   восстание, встревожившее правительство и общественные круги. Выяснилось, что повстанцы делали ставку на малороссийский сепаратизм и на разжигании крестьянских аграрных волнений на юге России, посредством агитационных брошюр и прокламаций на простонародном наречии. И тут замечено было, что некоторые украинофилы охотно сотрудничали с поляками на почве распространения таких брошюр.  Найденные при обысках у польских главарей бумаги обнаружили прямые связи украинских националистов с восстанием.  «Все польские чиновники, профессора, учителя, даже ксендзы стали заниматься по преимуществу филологией, не мазурской или польской, нет, но исключительно нашей, русской, чтобы при содействии русских изменников создать новый русско-польский язык», – вспоминал крупный общественный деятель Галиции и Закарпатья Адольф Добрянский.
Однако, уже в 1866 году в университете Лемберга (Львова) началась работа по созданию на базе местного диалекта нового языка – мовы. Российская власть приняла несколько законов, ограничивающих функционирование этого новояза на территории Империи, но фактически не боролась с малороссийским партикуляризмом. По точному утверждению историка Алексея Миллера, основной причиной было то, что задача консолидации именно большой русской нации, как задача принципиально отличная по способам её решения от проблемы сохранения империи, так и не стала приоритетной в глазах властей. Более того, ни русская власть, ни русское общество не считали украинство чем-то серьёзным. Часто встречалось даже противодействие, и без того слабым, усилиям имперской администрации. Например, близкие Чехову харьковские помещики Линтварёвы открыли в своём поместье школу для крестьян с изучением мовы. В габсбургских владениях напротив, шла упорная работа по внедрению разного рода диалектов, из которых искусственно создавали новый язык. Началось насильственное внедрение в русских школах т. н. «кулишивки» — одной из ранних версий украинского алфавита, названной по фамилии её создателя Пантелеймона Кулиша. Фонетическое правописание (по принципу «как слышим, так и пишем») при этом, безусловно, использовалось в качестве инструмента этнического раскола. Нападки на русский язык были столь неприкрытыми и агрессивными, что сам Пантелеймон Александрович Кулиш возмутился этим обстоятельством. Вот выдержка из его письма из Варшавы, написанного 16 октября 1866 года ученому-фольклористу Якову Головацкому во Львов: «Вам известно, что правописание, прозванное у нас в Галиции «кулишивкою», изобретено мною в то время, когда все в России были заняты распространением грамотности в простом народе. С целью облегчить науку грамоты для людей, которым некогда долго учиться, я придумал упрощенное правописание. Но из него теперь делают политическое знамя. Полякам приятно, что не все русские пишут одинаково по-русски; они в последнее время особенно принялись хвалить мою выдумку: они основывают на ней свои вздорные планы и потому готовы льстить даже такому своему противнику, как я... Теперь берет меня охота написать новое заявление в том же роде по поводу превозносимой ими «кулишивки». Видя это знамя в неприятельских руках, я первый на него ударю и отрекусь от своего правописания во имя русского единства». Против искусственного создания нового литературного языка резко выступил и бывший глава Кирилло-Мефодиевского братства Николай Костомаров.  Впрочем, до победы большевистской революции мова, так и осталась баловством провинциальных школьных учителей и бесталанных «письменников». Тут уместно указать и на творчество небезызвестного Леопольда фон Захер-Мазоха. Этот литератор в одном из произведений вывел в качестве действующего лица некоего галицкого графа, приобщавшего крестьянок к родной литературе и читавшего им стихи Пушкина. Вряд ли, конечно, такие графы существовали в действительности. Примечательно иное: уроженец Львова Захер-Мазох знал реальное положение дел на своей родине, и какой литературный язык его жители считают своим. 
Новоизобретённый язык оказался недоступен и простонародью, в чём честно признавались сами деятели украинства. Так, активный украинофил Н. Плешко вспоминал, как во время гражданской войны попал на съезд мировых судей. Председатель «начал вести его на украинской «мове», члены суда делали доклады, защитники заговорили по-украински. Моё место находилось вблизи публики, состоявшей главным образом из крестьян, и они в недоумении стали переглядываться друг с другом, а один из них, нагибаясь к соседу, сказал: «Петро, а Петро, что это паны показились, чи шо?» Родившийся и проведший юность в Киеве певец и поэт Александр Вертинский в сталинское время, когда всё украинское якобы подвергалось гонениям, раздраженно писал жене: «Ломаю мозги над украинским текстом, смутно угадывая содержание, ибо таких слов раньше не было и это теперь они «создают» «украинский язык», засоряя его всякими «галицизмами», польско-закарпатскими вывертами, и никто в Киеве на этом языке говорить не может и не умеет»! Читающую публику «среднего класса» новосозданный «язык» раздражал не меньше. Киевская газета "Южная Копейка", в 1911 году писала, «когда Шекспира и Ибсена переводят на мертвое, для оживления измененное профессором Грушевским до неузнаваемости и непонимаемости наречие - это противно. Таких явлений мы, конечно, противники, и будем с ними бороться и будем их высмеивать". Любопытно, но даже недолгий, поставленный во власть немцами, гетман Украины Павел Скоропадский признавал: «Галичане живут объедками от немецкого и польского стола. Уже один язык их выразительно это отображает, где на пять слов четыре польского и немецкого происхождения». Создаваемый новояз, был не только чужд русскому языку, но и выглядел по отношению к нему совершенно пародийно. Когда большевики начали насильно вводить мову на территориях созданной ими УССР, страна наполнилась шутками и анекдотами, обыгрывающими нелепости этой речи. Владимир Маяковский, как партийный поэт, опубликовал стихотворение «Наш долг Украине» со строчками: 

«возьмёт и расскажет
          пару курьёзов – 
анекдотов
     украинской мовы.
Говорю себе:
      товарищ москаль,
на Украину
      шуток не скаль».  

Отечественная и зарубежная славистика практически не рассматривала великороссов, малороссов и белорусов как разные этносы. В тоже время в собственно украинской историографии началось формирование концепта «двух русских народов». Николай Костомаров также разделял парадигму «единой русской народности» и признавал существование в «удельно-вечевую эпоху» единого русского народа как большого этнического целого, причём внутри него он выделял не три, а шесть народностей: южнорусскую, белорусскую, сиверскую, псковскую, новгородскую и великорусскую. При этом Костомаров допускал наличие внутреннего этнографического своеобразия отдельных частей такого народа. В тоже время, по его мнению, к середине позапрошлого столетия сложилось два русских народа – велико и малороссы (белорусов он относил к великороссам). Пантелеймон Кулиш в своих работах «Записки о южной Руси» (СПб, 1856) и «История воссоединения Руси» (СПб, 1874) придерживался похожей точки зрения.  Михаил Драгоманов, в свою очередь, писал: «Звали когда-то свою землю москвичи и галичане одинаково – Русь, Русиа, а потом, как стали более перенимать латинские и греческие названия, то Руссиа, а далее – Россия».
Между тем, поляки этого региона первоначально сформулировали иную концепцию малороссийской истории. Граф Тадеуш Чацкий, курирующий школьное образование в Подольской, Волынской и Киевской губерниях, открывает гимназию, позже преобразованную в лицей, с целью, как отметил французский славист Д. Бовуа, «предотвратить русификацию и сохранить полонизированный (выделено мной) облик Украины» утверждал украинцы - не восточные славяне, а потомки пришедшего из-за Волги, кочевого племени укров. С другой стороны, Франтишек Духинский выдвинул теорию, будто великоруссы или, как называет их Духинский, «москали», не принадлежат к славянскому и даже к «арийскому племени», а составляют отрасль племени туранского наравне с монголами и напрасно присваивают себе имя русских, которое принадлежит, по справедливости, только малороссам и белорусам, близким к полякам по своему происхождению. Самый язык, которым в настоящее время говорят «москали», есть искусственно заимствованный и испорченный ими язык церковнославянский, вытеснивший существовавший прежде какой-то народный туранский язык. Впрочем, мировая научная среда отвергла эти измышления. Увы, но нашёлся историк профессионал, который попытался придать дилетантским теориям самостинийчества академический лоск - это был Михаил Сергеевич Грушевский. Переехав в австрийскую часть украины он получает в Лембергском (Львовском) университете кафедру Всеобщей истории. Там Грушевский создаёт удивительную концепцию Украины-Руси, согласно которой великороссы и малороссы (украинцы) изначально являлись разными народами. Всех славян, живших по Днестру, по Днепру и дальше на восток до Азовского моря, прозванных Антами, - Грушевский объявляет украинцами.  Будучи профессиональным историком, он, безусловно, понимал, что указанный тезис, просто вздор. Ведь ещё в 1906 году сам Грушевский писал: «Конечно, в IX-X веках не существовало украинской народности в ее вполне сформировавшемся виде, как не существовало и в XII-XIV вв.  великоросской или украинской народности в том виде, как мы ее теперь себе представляем». Однако, накануне Первой мировой войны, в 1913 году, Грушевский в «Иллюстрированной Истории Украины» широко пользуется терминами «Украина» и «украинский» для самых отдаленных эпох. Киевское Государство X-XIII вв. для него, конечно, государство украинское. Как всегда, политическая необходимость превалировала у него над научной истиной. За более чем столетие, прошедшее с момента выхода «Иллюстрированной Истории Украины», никто из серьёзных историков не принял концепцию Грушевского. Не удивительно, что исторические воззрения Михаила Сергеевича  критиковались крупнейшими русскими и украинскими историками - А.Е. Крымским, Н.М.Павловым, И. А. Линниченко, А. Е. Пресняковым, А. В. Стороженко, В. А. Мякотиным  Т. Д. Флоринским,  П. М. Бицилли. В 1907 году киевский общественный деятель и публицист Б. М. Юзефович писал о нём, как об «учёном-лгуне». Профессор И. А. Линниченко выпустил в 1917 году брошюру «Малорусский вопрос и автономия Малороссии. Открытое письмо к профессору Грушевскому», в котором дал критический разбор исторической концепции М. С. Грушевского и предложил тому полемику. Однако, «светоч украинской историографии» вызова не принял. В эмиграции Грушевского резко критиковали учёный и католический священник князь Александр Волконский и А. И. Дикий (Занкевич) выпустивший в Нью-Йорке критический труд под названием «Неизвращённая история Украины-Руси», обыгрывающим заглавие главного труда М. С. Грушевского. Дело, однако заключалось в том, что лишённая научной значимости концепция Грушевского, имела огромное политическое значение, ибо придавала наукообразную форму историческим фантазиям глубоко провинциального, остро ощущавшего свою ущербность украинофильства.
При образовании СССР началось создание национальных республик. Особое значение тут имело мнение Ленина, который главным врагом большевизма считал «великорусский шовинизм», часто вступая в противоречия не только с товарищами по партии, но и с мнением наиболее авторитетного тогда социал-демократического специалиста по национальному вопросу Розы Люксембург и, даже, мнениями Маркса, высказанными в последней трети XIX века. Именно большевики начали политику тотальной украинизации и коренизации, хорошо описанную в знаменитой работе Т. Мартина «Империя положительной дискриминации (в русском переводе деятельности)». В Советском Союзе тогда стали  возможны такие тексты как «Прочь от Москвы!», «Украина или Малороссия?», «Ориентация на психологическую Европу», написанные чекистом и поклонником итальянского фашизма Миколой Хвылевым (Николай Фителёв). Враг советской власти Михаил Грушевский, фактически стал официальным историком и умер почётным советским академиком в Кисловодске в 1934 году. Напомню – по так называемому «Академическому делу», в начале 30-х годов, к различным срокам заключения и ссылки были приговорены многие историки и филологи, в том числе С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле, Н. П. Лихачёв, М. К. Любавский (умер в ссылке в 1936 году), старший учёный хранитель Пушкинского дома Н. В. Измайлов, Ю. В. Готье, С. В. Бахрушин и другие. Некоторых учёных расстреляли. Ранее, в 1919 году большевики казнили значимого учёного-медиевиста профессора Андрея Сергеевича Вязигина. 

     Сталин приостановил крайности украинства, но был вынужден, по требованию украинских писателей, запретить на два года во МХАТе пьесу Булгакова «Дни Турбиных» (письменники хотели расстрела Михаила Афанасьевича). В это время термин «Малороссия» окончательно замещается термином «Украина». Внешние и внутренние обстоятельства того времени потребовали коррекции русофобского и ненаучного подхода к истории украинского вопроса. Со второй половины 1930-х гг., советской исторической науке происходило определённое возрождение концепции дореволюционной российской истории, с уравниванием понятий «русского» и «восточнославянского» народа, признанием права на его существование с периода Древнерусского государства и более древних времён. Параллельно с этим формировалось понятие «древнерусской народности». Его важным отличием от предыдущей концепции было то, что под древнерусским (или русским) народом (или народностью) понималась самостоятельная этническая общность — общий предок будущих восточнославянских народов, а не начальный (или один из промежуточных) этап развития «триединого русского народа». Только в ходе Отечественной войны  появились работы, основанные на дореволюционной концепции триединства русского народа. Наиболее значимой из них стала монография академика Николая Севастьяновича Державина «Происхождение русского народа — великорусского, украинского, белорусского» изданная в 1944 году. В целом, основной советский нарратив о наличии трёх родственных, но разных народов – это компромиссный вариант между учением Грушевского и дореволюционной историографией.
Однако наличие политических форм в виде союзных республик, каковые все считались братскими, а также появление теории единой общности – советский народ, впервые высказанной Хрущёвым в 1961 году на XXII съезде КПСС, «разжижало» теорию «особого братства» русских, украинцев и белорусов. Кроме того, во все дни советской власти, с разной степенью интенсивности, проводилась политика образования «социалистических» наций. Несколько поколений русских людей родились и выросли в УССР и БССР, психологически отдаляясь от великорусского центра. Между тем, для большинства национальных элит, теория и практика формирования «социалистических наций» фактически являлась стратегией тихого разрыва с Центром, при использовании его ресурсов. Для украинских и белорусских националистов, в свою очередь, важнейшим стало отрицание собственной русскости, следствием чего явилось их превращение в этнополитическую секту. Строго говоря, политико-исторические доктрины инаковости украинцев и белорусов по отношению к великороссам, не только лишены какого-либо научного обоснования, но, что важнее, не имеют собственного бытия и строятся именно (и только) на противопоставлении себя Большой России и существует лишь как тень Русского мира. Отсюда, происходит и полное отсутствие у этого политического и культурного феномена каких-либо созидательных потенций, что прекрасно доказывают три десятилетия незалежности. Кроме того, украинство практически не имело (и не имеет) универсального проекта, а сводится к узко-провинциальной культурной и политической партикулярности. Это – мятеж периферии против центра, провинции против метрополии, бунт сельских учителей против «слишком умных» столичных снобов-профессоров. Однако, искусственное, по-настоящему, никогда не сможет заменить естественное, а бутафорское подменить подлинное. Реализация политических целей украинства в начале 90-х годов прошлого века, чётко высветила их несовместимость с жизнью и, по всей видимости, приведёт к краху, как само украинство, так и проект «государство Украина». 

Ефремов Александр Валентинович
канд. исторических наук, доцент кафедры истории Института социально-гуманитарного образования Московского государственного педагогического университета (МПГУ).
Москва, Россия.