Сергей Иванников. Евгеника как горизонт западной политической практики

На первый взгляд, популярность евгеники – давно в прошлом. Можно вспомнить об американских евгенических практиках ХХ века, о нацистской Германии. Кстати, и гонения на генетику в СССР обосновывались, в том числе, тесной связью генетики с евгеникой. Это обстоятельство не реабилитирует сами гонения, но объясняет, почему они были допущены. В общем, история была яркой, но именно БЫЛА. Теперь евгеника – в прошлом. 
    Но не стоит торопиться с выводами. На Западе одновременно с популяризацией темы эвтаназии осуществляется реабилитация и евгенических практик. Только теперь они связаны не с отбраковкой уже родившихся людей – больших и маленьких, а с изменением генетической структуры человеческого организма. 
    Схема внедрения новой практики ничего таинственного не содержит. Вначале – пропаганда и убеждение, потом – легитимация  практики на условиях добровольности, а ещё чуть позже – обязательная генетическая коррекция плода. Всё, что западная идеология определит как неправильное, больное, несовершенное, ненужное, будет корректироваться, т.е. устраняться. Сегодня акцент делается на теме болезни, завтра – на теме ненужности. 
    В связи с этим неизбежно возникает вопрос: ненужное кому? – Но и на этот вопрос ответ оказывается простым. – Транснациональной социальной элите, которая уже сегодня делает всё, чтобы подконтрольные ей общества вступили на путь самоуничтожения. 
    Современный человек, даже дезориентированный массовой культурой и идеологией массового потребления, порой действует слишком свободно. А элите нужны рабы. 
    При том, что формирующаяся элита не связана с какой-либо конкретной национальной почвой, и на Запад ей, по большому счёту, плевать так же, как на все остальные регионы, своё происхождение она ведёт именно с Запада. И это многое объясняет в современной западной идеологии и в формирующихся новых политических практиках. 
    При том, что Западная цивилизация возникла в результате слияния нескольких этно-культурных потоков, с XVIII века её главным эпицентром становится германское ядро – в первую очередь Англия, а с конца следующего столетия – Германия. 
    То, что эти две страны на протяжении ХХ века боролись друг с другом, ничего не меняет. Это была борьба за господство в западном мире. А все остальные мировые регионы рассматривались в контексте такой борьбы лишь как колониальные приложения к Западу. 
    Но германский очаг европейской культуры изначально склонен к расизму. Русские земли, ещё в Средние века столкнувшиеся с германской агрессией, могут много рассказать об этом.  
    В Средние века эта тенденция отчасти уравновешивалась другими, альтернативными, т.к. все идеи того времени в обязательном порядке обретали религиозную форму, а мир средневекового католицизма – это синкретическая реальность: в ней присутствовали самые разные, часто противоречащие друг другу тенденции. Но с XVI века на европейском Севере проходит серия протестантских революций, одним из итогов которой стало выпадение северо-европейского христианства из католического культурно-социального пространства. Последствия не заставили себя долго ждать. Кальвинизм стал первой глобальной формой западного расизма. Эта форма имела религиозное обоснование, но оно никак не мешало кальвинистам осуществлять политику геноцида в отношении других обществ. Об этом может вспомнить, например, индейская Северная Америка. 
    Кальвинизм легитимировал одну из самых ранних форм западного расизма – религиозный расизм. 
    Кальвинизм также обеспечил связь между северным европейским христианством, расистскими политическими практиками и экономическими интересами. Благодаря кальвинизму (и протестантизму в целом) экономические интересы стали главным фактором, определяющим направление политики геноцида.    
    Но по мере секуляризации западного общества потребность в религиозном обосновании реальной политики ослабевает, расизм и экономика, а именно – западный капитализм, начинают взаимодействовать друг с другом непосредственно, без каких-либо посредников. 
    И если мы захотим вспомнить соответствующие теории, в рамках которых объединяются политические и экономические интересы, то долго искать не придётся. Одной из самых ярких теорий такого рода стала концепция Мальтуса, открыто призывавшая избавляться от людей низшего сорта. Эту низшую расу Мальтус находил не где-то за пределами Европы, хотя и там – в рамках колониальной политики – «белые люди» обнаружили, что у них много важных и интересных дел, а в самих западноевропейских обществах. Отбраковке подлежали представители низших классов, которых мальтузианская идеология воспринимала как носителей особого, примитивного человеческого типа. Мальтузианство – пример другой, нерелигиозной формы расизма – расизма социального. 
    Воплощением синтеза западных политических практик, интересов капиталистического рынка и расистских психологических установок стал европейский национализм XIX века. И именно национализм породил нацизм. 
    Нацизм, т.е. формирование мононационального общества, осуществляемое любыми средствами, в т.ч. и чаще всего – посредством открытого насилия, получает развитие там, где националистическая политика сталкивается с препятствиями, которые национализм не может преодолеть при помощи методов культурного и юридического принуждения, т.е. посредством скрытого насилия. Как правило, наличие таких препятствий сочетается с дефицитом исторического времени: местный капитализм сталкивается с серьёзными проблемами, которые требуют быстрого и, соответственно, радикального решения.
    Ярким примером такой ситуации стала Германия после 1918 года, где под вывеской единой германской нации сосуществовали различные этнические и культурные сообщества, со своим специфическим образом жизни и даже, часто, со своим собственным диалектом немецкого языка. При этом немецкая экономика подверглась открытому разграблению со стороны стран Антанты.  В итоге, нацизм, родившийся в Англии, именно в Германии обрёл свои наиболее последовательные формы. 
    Ставка на открытое насилие делает нацизм высшей формой ещё одной расистской модификации – расизма этнического. 
    Проблемы внутреннего единства и задачи опаздывающей модернизации в 20-30-е годы ХХ века стояли перед многими европейскими государствами. Но показательно, что за пределами англо-германского мира необходимость их решения приводила к созданию иного типа авторитарной политической модели – фашизма. Фашизм, в отличие от нацизма, абсолютизирует не идею нации, а идею государства. А если в фашистской практике присутствуют нацистские элементы, то они проникают в неё случайным, побочным образом. 
    Но в пределах англо-германского мира установка на нацизм сохранялась, в т.ч. и в странах, где существовали устойчивые культурные связи с англо-германским миром, например, в Польше, и сегодня являющейся нацистским государством. 
    И когда сегодня мы вынуждены постоянно говорить о нацизме украинском, удивляться его возникновению не приходится. Источник его возникновения – это территория, которую одни считают Западной Украиной, другие – Восточной Польшей, а кто-то до сих пор вспоминает о том, что эта земля была частью Австрии. 
    Т.к. расизм и нацизм как его частная модификация связаны с психологическими и культурными установками, не верно приписывать его только правому спектру западной политики. Та же Германия, а точнее – НСДАП, этот тезис опровергает. В партии, которую сегодня мы считаем партией Гитлера, существовало активное левое крыло, и победа правых нацистов над левыми состоялась лишь на рубеже 20-х и 30-х годов. 
    Но впервые левый расизм заявил о себе в Германии намного раньше, ещё в середине XIX века. Марксизм того периода – это «Мальтус наоборот». Если мальтузианство выбраковывало представителей низших классов, то марксизм целился в представителей классов высших. По сути, эти высшие классы воспринимались как иная «порода» людей, существование которой в будущем недопустимо. 
    И те же революции 1848 года, столь ужаснувшие многих, кто наблюдал за ними со стороны, были конфликтом сил, каждая из которых обладала специфической расистской психологией, позволявшей отличать своих от чужих без каких-либо политических программ и научных теорий.
 Впрочем, на Западе, как казалось ещё в конце позапрошлого столетия, социал-демократия относительно быстро утратила свой изначальный радикализм: после второго промышленного переворота и электрификации промышленности менялась структура рабочего класса, внутри него быстро возникала рабочая аристократия, и левым партиям было необходимо учитывать её интересы. А эти интересы всё больше и больше трансформировались из революционных в интегративные.
Зато в России марксизм смог продемонстрировать расистские аспекты своей психологии ярко и непосредственно. Уничтожение представителей высших классов в ходе Гражданской войны имело крайне слабое рациональное обоснование. Зато на этих классах изначально лежало клеймо людей иного типа, не подлежащего интеграции в светлый мир будущего. То, что общая ситуация в годы Гражданской войны не пошла по камбоджийскому сценарию, связано исключительно с политическим прагматизмом руководства большевистской партии. А то, что такой прагматизм, т.е., по сути, реализм  у этого руководства присутствовал, очевидно. На всякий случай: Гражданскую войну выиграли именно красные, а не белые. И пусть сегодня поклонники белого движения что угодно фантазируют по этому поводу, все эти фантазии – удел проигравших. 
Но в долговременной перспективе страну спасло не какое-либо «ленинское предвидение» или «марксистское понимание действительности», а отстранение и последующее уничтожение адептов марксизма в ходе Второй Гражданской войны 1934-38 годов. К этому моменту ВКП (б) перестала быть марксистской партией. Всё, что у неё оставалось от марксизма, это фразеология. 
Свою роль сыграло и то обстоятельство, что уже в годы Гражданской войны социальный состав этой партии стремительно меняется, роль представителей социальных низов в её жизни стремительно возрастает. 
В СССР классовый подход стремительно уступал место интегративному, в рамках которого была предпринята попытка социального синтеза, где объединение и дифференциация общества осуществлялись на основе иных, не классовых принципов.
Помимо того, что реализация этого проекта столкнулась с органическими (структурными) проблемами, она проводилась непоследовательно и, по сути, вписывалась в модель двойных стандартов: то, что было нормой в центре страны, не являлось таковым на её окраинах. В итоге, именно на окраинах СССР социальный расизм очень быстро мутировал в расизм этнический, превратившись в  скрытую или полускрытую русофобию. Сегодняшние нацисты на Украине и в Казахстане, в Татарстане и в Туве, а так же в ряде других этнических анклавов на территории Русского мира – это не новообразования постсоветского времени, а продукт советской эпохи – незаконнорожденные дети советской политической системы. 
Парадоксальным образом западное социальное мышление увереннее всего чувствовало себя не в центрах Русского мира, где, на первый взгляд, и была сосредоточена основная масса российской пятой колонны, а на его границах. До 90-х годов главными центрами такого мышления оказались Туркмения, Узбекистан, Киргизия и прочие национальные анклавы, находящиеся в составе России, или временно вышедшие за границы Русского мира.
Но, если вернуться к западному левому флангу середины XIX века, то можно легко убедиться, что социальный расизм западных левых легко сочетался в психологии этих движений с этническим. Как правило, для подтверждения этого тезиса вспоминают о том, что Маркс писал о России. Но ещё более ярко Маркс высказывался об Индии, в сравнении с которой марксово отношение к России – это отношение скрытого обожания и восхищения. 
Расизм в западном обществе имеет тотальный характер. В нём до сих пор присутствуют все три формы: этнический (национальный), социальный и религиозный. При этом одна из этих форм осталась по сути неизменной, а две других присутствуют в трансформированном состоянии. 
    Неизменным остался этнический расизм. Отчасти он проявляется в традиционных формах, в частности, в русофобии: пока существует России, Запад обречён на то, чтобы сохранять в своей идеологии хоть что-то традиционное; по мере трансформации и вырождения Западной цивилизации русофобия превращается в его главную историческую традицию. А учитывая то, что эта традиция обладает очевидным негативным содержанием, т.е. её главным содержанием является отрицание, можно говорить, что статус Западной цивилизации всё больше и больше располагается где-то между системой и анти-системой. 
    Но в последние годы у России как главного объекта западного социального расизма появился серьёзный конкурент. Речь идёт о неграх. Если Маркс в своё время стал анти-Мальтусом, то BML – это инверсия белого расизма. Для сторонников этого движения все белые – расово неполноценны, т.к. в их ментальности присутствует неискоренимое стремление к господству. Ирония этой ситуации в том, что этот новый расизм утверждается под знаком борьбы с расизмом. 
    Но одновременно с этническим расизмом на Западе развивается и расизм социальный. Более того, именно эта модификация расизма в западном обществе сегодня развивается интенсивнее, чем другие. 
    В современной экономической жизни отсутствуют чёткие классовые градации. Социальная структура, состоящая из больших социальных групп, уступила место структуре, наполненной малыми социальными группами. В этой ситуации политическая стратегия транснациональной элиты сводится к созданию всё новых и новых социальных образований и сталкиванию их друг с другом. 
    И когда, например, очередной активист ЛГБТ заявляет, что все гетеросексуальные мужчины склонны к агрессии и подавлению всякого инакомыслия, он рассматривает ситуацию с расовых позиций: гетеросексуализм оказывается атрибутом принципиально иной, a priori худшей расы. 
    Политическая стратегия ЛГБТ сегодня переходит от фазы пропаганды к фазе принуждения, которое пока ещё не осуществляется средствами открытого насилия. Но та навязчивость, с которой идея бисексуальности как естественной культурной установки внедряется в западные школы, не позволяет считать её «просто пропагандой».
    По отношению к ряду других малых социальных групп политика принуждения либо имеет более мягкие формы, либо пока находится в фазе популяризации и убеждения. Но по мере развития экономического кризиса она будет радикализироваться. Это можно проследить на примере эвтаназии, пропаганда которой сегодня усиливается. Эта политика для начала будет направлена против людей преклонного возраста, представителей бедных слоёв, а так же людей с ослабленным здоровьем. Причина её проведения очевидна и никак не связана с какими-либо разглагольствованиями на свободные, идеалистические темы. Корень проблемы – всего лишь в деньгах. Пенсионеры, больные и социально незащищённые группы требуют денег. 
    Религиозный расизм на Западе XXI века трансформировался в расизм культурный. Но термин «культура» сегодня часто оказывается синонимом слова «религия». Основой культуры признаётся комплекс ценностей, а сами ценности не подлежат критике и оспариванию. Они имеют статус Священного. Но именно вокруг Священного и формируется любое религиозное учение. Религия – это свидетельство о Священном.
    И если для классических религий единственным проявлением Священного является Бог, то постклассические религии оказываются более изобретательными. Либерализм, национализм, социализм, нацизм и пр., формально являясь всего лишь идеологиями, фактически превращаются в постклассические версии религиозного восприятия реальности, требующие по отношению к своим объектам абсолютно иррационального отношения. 
    Современный Запад наполнен подобными формами. Ситуация отчасти напоминает Римскую империю в фазе распада, когда в имперском обществе имело распространение более трёхсот различных религий, и при этом отдельный индивид мог быть адептом сразу нескольких из них. 
    Сегодня одним из главных сакральных символов современного Запада является «демократия», а истолкование смысла этого символа монополизировано жрецами неолиберального лагеря. Но помимо культа демократии в западном культурном пространстве существуют сакральные символы меньшего масштаба, вокруг которых формируются сообщества «истинно верующих». Непризнание за ними статуса священного влечёт за собой социальный остракизм и приводит в действие механизмы культуры отмены. 
    По сути, культурный расизм легитимирует практики расизма социального и этнического. Он придаёт этим практикам статус морально оправданного деяния. Западное общество по-прежнему остаётся обществом религиозным (впрочем, никаким другим общество не может быть в принципе; однажды войдя в сферу религиозного, мы остаёмся в ней навсегда). Но сами западные религии существенно изменились. 
    Определённый тип религии создаёт соответствующий тип науки. Научное мышление всегда формируется на религиозной почве. Это происходит даже тогда, когда наука и религия формально находятся в конфликте друг с другом. Так, например, новоевропейская наука является продуктом западного христианства; без принципа деизма новоевропейская механика (физика) в принципе невозможна. Физика до сих пор придерживается этого принципа и тем самым сохраняет историческую связь с христианской идеей сотворения мира.
    Главной заботой западной культуры последних столетий были заботы о формировании «нового человека» и аннигиляции тех, кто этим стандартам не может соответствовать в принципе. 
    Возможности евгеники позволяют перевести эту заботу на принципиально новый технологический уровень. Евгенические технологии обещают решать проблемы на базовом уровне, делая существование ряда традиционных расистских политических практик избыточными и, следовательно, не нужными. В этом качестве евгеника обеспечивает единство и консенсус разных форм западного расизма. 
    Суть этого консенсуса предельно проста: всё, что не соответствует стандартам, не будет появляться на свет. А то, что будет появляться, будет иметь предсказуемые, стандартные качества, необходимые с точки зрения структур власти. 
    Но в этой благостной для Западного Просвещения 2.0 картине есть один нюанс, который полностью меняет геополитическую перспективу. Он связан с тем обстоятельством, что сегодня западный расизм стремительно перерастает Запад, т.е. ту почву, на которой он так долго развивался. (Точно так же уже перерос Запад капитализм, некогда получивший бурное развитие именно на Западе.)
    В рамках такой перспективы главное геополитическое изменение связано со следующей констатацией: геополитика в традиционном понимании исчезает, уходит в прошлое. Классическая геополитика – это плоскостная реальность, реальность политической карты. Ей на смену приходит стереометрия: над всеми центрами, перифериями и полуперифериями прошлого сегодня активно строится второй этаж – уровень транснациональной элиты, о которой уже упоминалось выше. 
    К созданию такой элиты ведёт логика развития капитализма. Эта логика проста. Она сводится к непрерывному росту капитала. И сегодня капитал перешагнул все национальные и региональные границы. Какого-либо национального капитализма в настоящее время не может быть в принципе. Иллюзии подобного рода могут сохраняться лишь на уровне мелкого и, отчасти, среднего бизнеса. Но не эти структуры определяют главное направление экономического развития. 
    Транснациональный капитал порождает соответствующую элиту, интересы которой уже не будут связаны с какой-либо национальной и культурной почвой. Всё локальное, индивидуальное будет для элиты всего лишь средством для получения прибыли. 
    Соответственно, и те расистские практики и технологии, что были в распоряжении Запада ещё в середине прошлого века, теперь находятся под транснациональным контролем. Они превратились в средства манипулирования и разрушения ВСЕХ национальных почв, в том числе и западной. Символ Запада сегодня – это полудохлый Байден, просыпающийся только тогда, когда получает электроразряд в голову.
    Американские консерваторы-догматики могут продолжать лелеять свою нездоровую мечту о том, что однажды США сокрушат Россию. Но в этом случае следующей жертвой транснационального капитала станет сам Запад.
    Эта логика событий придаёт современной межцивилизационной войне парадоксальный характер. Условием выживания Западной цивилизации является её поражение в этой войне. 
    Только победа России даёт шанс разным цивилизациям сохранить собственную субъектность и индивидуальность. Если раньше русский народ оказывался гарантом существования других народов в составе России – даже тогда, когда принуждал их к вхождению в России военными средствами, то теперь он выполняет ту же миссию, но уже в мировом масштабе. 
    Понятно, что сегодня для нас важно совсем не это. Русский народ совместно с другими народами России сражается за собственную Землю, за свою историю и культуру, за своё прошлое и своё будущее, за собственное понимание истины и право видеть мир таким, как это дано нам Богом.
    Но всемирное значение нашей Победы, тем не менее, никто не отменял. Суть происходящего в западном обществе сегодня осознают немногие. И когда тысячи поляков где-нибудь в Варшаве с энтузиазмом скандируют русофобские лозунги и желают поражения России, они, тем самым, призывают к собственному исчезновению. Конечно, в данном случае всегда можно сослаться на то, что это поляки, а Польша давно уже играет роль Главного идиота Европа. Но сегодня вся Западная цивилизация жаждет собственного уничтожения. Жажда цивилизационного суицида сегодня является главным содержанием западной духовной жизни.