Латвийский недофашизм Карлиса Ульманиса

В разное время и много раз ставился вопрос о том, к какому типу правления необходимо отнести политическую модель, созданную Ульманисом в предвоенной Латвии. Весьма часто эту модель определяют как «фашистское государство». В отечественной традиции этот подход проявился очень рано, уже к середине 1930-х годов . 7 июня 1940 года одна из просоветских газет в Латвии писала: «Никакая демагогия не может опровергнуть того, что латвийский фашизм полностью включился в подготовку войны против Советского Союза» . Сохранился он и в настоящее время . Но, в связи с этим, необходимо учитывать, что в России до сих пор плохо различают фашизм и нацизм, а в советское время эти два слова были почти синонимами: нацизм рассматривался как частная версия фашизма . 

    Основания для характеристики режима Ульманиса как фашистского давал и сам Ульманис. В речах Великого Жнеца неоднократно присутствовали апеляции к итальянскому политическому опыту того времени, призывы к народу Латвии «учиться у народа Италии» и комплиментарные высказывания в адрес Мусолини . Система палат, введённая в Латвии, так же ориентировалась на итальянские палаты, хотя латвийская система не стала (и не могла стать) точной копией итальянской . «При «новом режиме» в Латвии переплетались некоторые черты фашизма, но они никогда не стали его точной копией (как и в случае с другими странами Восточной Европы)» . И самоопределение режима как фашистского в Латвии отсутствовало. Для Ульманиса фашизм – это всего лишь «высокоэмоциональное состояние возбуждения и энтузиазма, необходимое для мобилизации масс» . Но эта характеристика явно недостаточна для определения политической модели. «Возбуждение масс» обнаруживается в самых разных ситуациях и по разным поводам, например, в России в октябре 1917 года.

    Идеолог режима УльманисаЯ.Болкадерс определял его как «…политически сплочённое тоталитарное государство…» . Смело. Но порой надо быть скромнее. Статусу тоталитарного режима диктатура Ульманиса если и соответстует, то с огромными натяжками. В данном случае это всего лищь декларация намерений, причём не понятно чья – то ли диктатуры, то ли Ульманиса, то ли самого Болкадерса. 

    К тому же любой тоталитаризм – это всегда только декларация о намерениях. Претензии государства (политического режима) на полный (всеобщий) контроль всех сфер жизни граждан это – горизонт деятельности многих авторитарных режимов, но ни один из этих режимов данного горизонта не достиг. В общественной и личной жизни регулярно появляются сферы деятельности, до которых контроль не дотягивается. А как только контролирующим инстанциям удаётся до таких сфер дотянутся, тот час появляются новые. Будучи скрытым высказыванием универсалистского типа, «тоталитаризм» есть всего лишь политическая метафора, способная порождать политическую мифологию. А когда тоталитаризм наделяется статусом действительно существующего явления, он оказывается инструментом идеологической войны, и ничем более , т.е. концептуальным симулякром . 

    Сами итальянцы для того, чтобы определить тот или иной режим в качестве фашистского, настаивали именно на точном копировании своего политического опыта. И с точки зрения итальянских теоретиков режим Ульманиса считаться фашистским не мог. Но основание для того вердикта сегодня не кажется убедительным. Итальянцы критиковали диктатуру Ульманиса за отсутствие политической партии, находящейся у власти. Для них Латвия была всего лишь, как заметил 5 февраля 1936 г. посол Италии в Латвии «государством выродившейся полиции» . Именно наличие партии, согласно такому взгляду, отделяет фашистское государство от полицейского государства. Данный критерий кажется очень поверхностным. Италия во время правления Муссолини была именно полицейским государством; а кто именно полицейские функции осуществляет (полиция, партия, военизированные образования) – не очень важно. Надзор (контроль) в любом случае остаётся надзором. Кстати, в Латвии конца 1930-х годов ряд полицейских функций выполняла не полиция, а военизированное формирование – айзсарги. И, более того, именно эта структура должна была стать основой «новой партии народного единства» .

    Вопрос об отсутствии партии, от имени которой осуществлялась политика диктактуры, требует если не осторожных, то, по крайней мере, аккуратных ответов. До переворота такая партия в распоряжении Ульманиса была (Крестьянский союз); но сам переворот силы этой партии не задействовал, а после переворота деятельность Крестьянского союза была приостановлена, как и деятельность других политических партий и объединений. И с этой точки зрения никакой партии после мая 1934 года у Ульманиса действительно не было. Но, в то же время, активисты Крестьянского союза вошли в новые государственные структуры. КС сохранился как некая латентная структура, осуществляющая свою деятельность посредством неформальных (личных) связей. Возникла двойственная ситуация: партия исчезла, но её ядро Ульманисом было сохранено и интегрировано в новые структуры. Вчерашние партийцы превратились в государственных чиновников. 

    Но в действительности вопрос об отсутствии или наличии партии в фашистском государстве не так уж и важен. Наличие партии действительно необходимо тогда, когда фашизм приходит к власти, используя уже существующие политические механизмы (парламентские выборы, например), или когда фашистское движение формируется в условиях глубокого подполья. Но если, как в случае с диктатурой Ульманиса, фашизм может опереться на поддерживающий его государственный аппарат, то наличие партии совсем не обязательно. Более важной задачей становится последующая быстрая реорганизация и чистка государственного аппарат. В Латвии так и было: к концу 1934 года первая волна такой чистки прошла. За то, что она не стала голобальной, ответственен сам госаппарат: в его среде (deepstate) было огромное количество сторонников того курса, который начала осуществлять диктатура. 

    Когда некая партия приходит к власти и начинает перестраивать государство, она выступает как часть государства, которое иными методами перестроено быть не может. В лице таких партий и от их имени государство создаёт себя заново; эти партии оказываются, по сути, новым государством. На глубинном уровне их сущность ближе именно к сущности государства, а не других партийных образований . В Латвии в мае 1934 года необходимости в таких партиях не было: государство могло перестроить себя изнутри, не прибегая к помощи дополнительных (внешних) механизмов. И оно это сделало. В этом контексте политический опыт межвоенной Латвии парадигмален: таким образом формировались многие авторитарные модели в самых разных странах.  
    Сравнивать те или иные модификации фашизма с аутентичным фашизмом и на этом основе решать вопрос о том, являются ли такие модификации подлинным фашизмом или не являются, – это загонять проблему в тупик. Ответ очевиден: не являются. Если идти по пути сравнений, то очень скоро выяснится, что настоящий фашизм был только один – в Италии, и само слово «фашизм» – это имя собственное. 

    Огромное количество авторитарных режимов имеют очевидный авторский характер. В их центре находится фигура харизматической личности, чьи действия оказывают огромное влияние на формирование конфигурации создаваемых ими политических моделей. Двух одинаковых авторитарных (авторских) режимов не существует .

    Если же говорить о фашизме как некой типичной политической модели, что, на наш взгляд, является безусловно оправданным, то в этом случае приходится ограничиваться лишь выделением основных технических и идеологических её особенностей, оставляя без внимания вопросы «сущностного характера», ответы на которые неоднозначны и способны порождать всевозможные расколы и конфликты среди аналитиков. К числу таковых, например, относится вопрос о социальной базе фашизма. Тезис о том, что фашизм – это движение правых и ультраправых, так же не кажется безусловно очевидным . Идейные (програмные) границы между правыми и левыми в ХХ веке очень размыты . Естественно, речь идёт не о том, что левых и правых в ХХ веке не существует, а о том, что эти направления активно заимствуют идеи и програмные лозунги друг у друга. Но если перейти от программ к риторике, то в этой сфере противостояние левых и правых очевидно, и риторика фашизма по своему типу – это риторика именно правых сил . 

    Порой возникновение идеологии фашизма определяется как реакция на появление каких-либо других теорий. «Фашизм есть антимарксизм, стремящийся уничтожить противника путём разработки радикально противоположной и все же сходной идеологии и путём применения почти тождественных, но характерным образом видоизмененных методов...» . В рамках такого подхода фашизм оказывается чем-то безусловно вторичным, дополнительным. Но такой подход часто не позволяет понять, почему фашизм был социальной потребностью, почему в определённых социальных слоях существовал запрос на фашизм; а без социального запроса ни одна диктатура не способна прийти к власти.   

    Постулирование обязательной связи между фашизмом и империализмом, если понимать империализм как стремление к захватнической внешней политике, так же не очевидно и имеет «пропагандистское происхождение», идущее от левого политического лагеря. «Фашистский национализм, как правило, носил оборонительный характер, представлял собой следствие специфического инстинкта защиты национальной самости. Империализм, безусловно, был свойственен итальянскому фашизму и немецкому национал-социализму, но у других режимов подобного толка не было ярко выраженных устремлений к завоеванию новых земель» .

    Нет смысла и абсолютизировать связь между фашизмом и острым социальным кризисом: ряд фашистских режимов продолжал вполне успешно существовать и тогда, когда такого кризиса не было. Хотя, конечно, кризис может выступать в качестве триггера, запускающего процессы становления государств фашистского типа. Как правило, именно так и происходит. Но масштабы таких кризисов в разных странах и в разное время бывали разными.   

    В первую очередь для характеристики государства фашистского типа необходимо обратиться к тем средствам, которыми это государство пользуется. 

    Важнейшей чертой фашистского государства является использование новых механизмов принятия решений. Говоря проще, фашисткое государство есть диктатура. Из этого обстоятельства вытекает ряд следствий.

    Во-первых, это означает, что политические решения, часто обретающие статус законов, принимаются узким кругом лиц без широких консультаций с широкими слоями общества. Если парламентаризм позиционирует себя, в частности, как определённый (демократический) способ принятия законов и, благодаря этому, претендует на то, чтобы быть выразителем общественных интересов, то в фашистском государстве ничего подобного нет. Даже если в этом государстве есть некое подобие парламента (или общественного форума), оно существует лишь для того, чтобы одобрять предписанния, созданные другими властными институтами. Никакой реальной властью эти подобия парламентаризма не обладают. Карл Шмитт противопоставляет законам, принятым в соответствии с традиционными процедурами, практику создания декретов, характерную именно для диктатуры. Такую диктатуру Шмитт связывает с существованием революционного времени. Соответственно, и декреты диктатуры оказываются революционными декретами. Их можно называть законами, но их действительная суть от этого не меняется. Все эти постановления антиконституционны. (Конституция знает о том, что действия диктатуры ей противоречат; но диктатура, в свою очередь, ничего не знает о существовании конституции .) Диктатура формирует собственные правила, предписываемые обществу, находясь при этом вне конституционного поля . С точки зрения конституционных и юридических норм такое нахождение внеконституционного поля часто опознаётся как ничем не ограниченная власть; в действительности это не так: любая власть имеет границы возможностей, но в случае диктатуры право действительно не относится к числу таких ограничителей. 

    Если время декретов – это революционное время, а декреты, в свою очередь, это константа в деятельности диктатуры, то тогда диктатура пребывает в постоянном революционном времени; любой момент исторического существования диктатуры является, одновременно, моментом существования революции . А сама революция раскрывается как время, выходящее за пределы естественного (традиционного) хода жизни . Даже тогда, когда диктатура апелирует к традиции, в действительности она глубинноантитрадиционалистична . Она традицию не воспроизводит, а придумывает. И в процессе конструирования такой, «новой» традиции часто отменяются традиции прежние, уже некогда существовавшие . Так являющая себя революция уже не принадлежит левым или правым. Она есть глобальное нарушение естественного хода жизни, и это нарушение показывает себя в форме разрыва, отрицания, резкого прыжка в иное. И с данностью этого нарушения и левым, и правым необходимо примириться. Бороться и отказываться от примирения можно с политическими событиями и силами; но революционное время– это не событие, а состояние. 

    Переформатирование (конструирование) фашизмом традиции заставляет очень сдержанно относится к характеристике фашизма как консервативного явления. «Идея о свойственном фашизму консерватизме зародилась прежде всего в марксистской литературе, поскольку фашизм, в её представлении, возник исключительно для борьбы с прогрессом в лице социалистической революции» . Цели фашизма связаны с будущим, которое, заимствуя из прошлого всё, на его взгляд, самое ценное, является, тем не менее, принципиально новым, уникальным историческим проектом, не имеющим аналогов в прошлом. При этом какой-либо исторический нигилизм декларациям фашизма не свойственен. Наоборот, фашизм регулярно ссылается на прошлое, но, одновременно с этим, переписывает его, меняет его смысловую конфигурацию. Можно сказать, что фашизм изобретает прошлое. Но это не отменяет того, что фашизм является модернистским движением, ориентирующимся, как правило, на ускорение развития . В этом контексте фашизм может быть охарактеризован как радикальная форма модернизма, постоянно испытывающая глубинную ностальгию по прошлому.  

    Нахождение в состоянии революционного времени несёт в себе черты качественной необратимости. После диктатуры возвращение к старому времени оказывается невозможным. Диктатура меняет (обновляет) общество таким образом, что общество оказывается неспособным воспроизвести прежние формы своей жизни. – Нормальный, т.е. нереволюционный способ жизни приходится изобретать заново.

    Если изначально многие диктатуры являются порождениями революций, то в дальнейшем отношения между революцией и диктатурой перевёртываются: диктатура начинает воспроизводить революцию. В той степени, в какой диктатура обладает характером непрерывности, непрерывной оказывается и связанная с ней революция. В этом контексте частые высказывания Муссолини о том, что «итальянский народ переживает революционный период своей жизни», являются оправданными. Бразильский интегрализм прямо говорит о непрерывности революции: «главная революция происходит в сфере духа, а дух никогда не отдыхает». 

    В данном случае непрерывность революции – это не порождение непосредственных лозунгов диктатуры, её политических программ и всякого рода исторической конкретики, а следствие декретной формы нормативных актов, которые она принимает и которыми пользуется . На этом фоне вопрос о сохранении или отсутствии каких-либо политических образований, ведущих своё происхождение из парламентского периода истории, не имеет смысла. Эти образования могут быть запрещены, а могут и продолжать официально существовать. Но во втором случае их жизнь подобна существованию вещи, которой не пользуется и вся функция которой сводится к способности лежать где-то в стороне от современной жизни. 

    Диктатура опирается на открытое насилие. И многие задачи, которые диктатура ставит перед собой, решаются посредством применения насилия. В связи с этим можно вспомнить, что насилие – это один из инструментов любой власти. Но в рамках естественного хода жизни сфера государственного насилия сужена, а возможность его использования оговаривается множеством условий. В условиях диктатуры насилие ограничивается исключительно особенностями конкретной ситуации; стихия насилия, наполняя собой диктатуру, регулярно бросает ей вызов. И можно вспомнить множество примеров, когда насилие осуществлялось вопреки уже принятым руководством диктатуры решениям. Используя насилие как важнейший инструмент, диктатура, тем не менее, вынуждена регулярно бороться с насилием, «спрятанным» в ней самой. Это насилие (почти) всегда готово выплеснуться наружу, захлестнув собой и общество, и саму диктатуру. 

    Связь диктатуры с насилием показывает, что революционное время есть время гражданской войны. Соответственно, и гражданская война всегда возможна только в режиме революционного времени . Диктатура сама по себе – это способ ведения гражданской войны. А кто именно оказывается причастным к этому способу зависит от конкретных идеологем, на которые опираются конкретные диктатуры. Вне гражданской войны диктатура не существует. А в тех случаях, когда диктатура возникает в условиях относительно спокойного существования, её возникновение становится началом такой войны .   

    Но насилие в условиях диктатуры – это не только способ преодоления политического и социального сопротивления, но и инструмент мобилизации масс. Диктатура предписывает массам находится в состоянии устойчивой мобилизации. Естественно, такое состояние не может быть достигнуто исключительно средствами насилия , но насилие этой мобилизации способствует, присутствуя в качестве угрозы на жизненном горизонте всех, кто к такой мобилизации по каким-то причинам не желает быть причастным. 
    Связь диктатуры с насилием способствует тому, что силовые структуры выдвигаются на ведущие роли в политической жизни. Такими структурами могут быть партии, общественные движения, всевозможные «народные ополчения», но, так же, эту роль вполне могут выполнять силы, изначально интегрированные в государственный механизм, например, полиция или спецслужбы; тем более, такую роль способна сыграть армия. В данном случае многое зависит от обстоятельств утверждения диктатуры. Если диктатура устанавливается с низу, то наличие осробыхвоеннизированных формирований обязательно, если же диктатура учреждается с верху, т.е.в её установлении участвуют государственные чиновники и структуры, то роль подобных формирований оказывается меньшей. В любом случае силовые структуры всегда подталкивают диктатуру к всё более и более радикальным действиям, связанным с осуществлением непосредственного (прямого) насилия. 

    И, наконец, т.к.диктатура стремится контролировать всё, её вторжение в экономику неизбежно. Это означает, что влияние рыночных механизмов на экономику ослабляется, а роль регулятивных факторов и механизмов усиливается. 
    Общая черта всех диктатур – неприятие реальности в её стихийно сложившихся формах; диктатура такому стихийному становлению социальной жизни противопоставляет идею сконструированного (рационально созданного) общества. Соответственно, всё, что диктатура делает, как правило, относится к технологическим аспектам социального конструирования. 

    Приведённые выше черты диктатур (декретный способ принятия решений (1), опора на прямое (непосредственное) насилие (2), активная роль в политической жизни силовых и военных (военнизированных) структур (3), государственное регулирование экономики (4), социальное конструирование (5)) свойственно всем диктатурам. И на основе этих критериев нельзя определить – является ли, например, такая диктатура «диктатурой пролетариата», или её надо отнести к диктатуре фашистского или нацистского типа. Для таких  определений необходимы дополнительные параметры. 

    К числу таких параметров относятся базовые представления той или иной идеологии об обществе. Диктатуры левого типа в восприятии общества отстаивают идею, что нормальным состоянием общественной жизни является конфликт. В этот конфликт вовлечены разные социальные группы, его нельзя устранить. Всё, что можно в этих условиях сделать, это поддержать одну из социальных групп. Левые делают выбор в пользу тех социальных групп, которые занимают низшее положение в социальной иерархии и, соответственно, испытывают давление со стороны групп, пользующихся своим привилегированным положением . При этом, в отличие от сторонников парламентаризма, адепты диктатуры левого типа считают, что позиции разных социальных групп не могут быть в полной мере согласованы в рамках переговорного процесса; парламентская политическая система, с их точки зрения, ориентирована на защиту интересов высших социальных групп и в рамках такой системы низшие социальные группы всегда будут испытывать дискриминацию. Соответственно, единственным способом снятия противоречия между разными социальными группами является открытое насилие, в ходе которого бывшая правящая группа устраняется из социальной жизни ; после этого диктатура переходит к строительству нового общества, в котором старые противоречия общественной жизни будут устранены, а новые не будут иметь антагонистического характера. Тем не менее, даже в этой ситуации продолжает присутствовала угроза возрождения конфликта: в новом обществе регулярно возникают «пережитки старого», социальные атавизмы, на которые диктатура вынуждена реагировать привычными для неё методами. 

    Такое понимание оснований социальной жизни противопоставляет диктатуры левого типа диктатурам фашистским. Фашистские идеологии в своём понимании общества опираются на представление о том, что общество изначально представляло собой единство, которое впоследствие было утрачено, из-за чего в общественной жизни появилось много негативных аномалий, но может быть восстановлено. Соответственно, задачей фашистской диктатуры является воссоздание общественного единства, но на принципиально новых основаниях. Фащизм использует старые социальные идеи (например, корпоративная структура общества в Италии), но придаёт им новое содержание . По сути, фашистская диктатура является диктатурой модернистского типа, но её модернизм не столь радикален и последователен, как у диктатур левого типа. Тем не менее, фашизм ориентируется на создание общества будущего. А главным противником такого общества становятся внешние силы . 
    Но, при этом, структурное сходство обнаруживается между левыми диктатурами и диктатурами нацистскими. 

    Нацистские диктатуры, так же как и левые, воспринимают общественную жизнь как состояние конфликта; но этот конфликт является не «врождённым», а приобретённым. Он связан с историческими обстоятельствами. Роль этих обстоятельств сводится к размыванию и разрушению основ народной жизни. Народ в данном случае понимается исключительно этнически. Соответственно, задача нацистской диктатуры – устранение из народной жизни всех инородных этнических элементов. Возникновение ксенофобии в данном случае оказывается неизбежным . Вопрос лишь в том, насколько большую роль эта ксенофобия будет играть в нацистской политике. 

    Нацистская диктатура стремится создать моноэтническое общество из полиэтнического. Соответственно, её гражданская война сводится к борьбе с чуждыми этническими группами. 

    На структурном уровне онтология левой диктатуры и онтология нацизма обнаруживают очевидное сходство: они выделяют из общества одну, конкретную группу и наделяют её ценностным превосходством над всеми остальными. Эта группа объявляется носителем высших смыслов, а её существование становится сущностным (смысловым) центром исторического процесса. 
    Подобного рода «концептуальные склонности» производны – на структурном уровне –от библейской традиции; в частности, на эту особенность коммунистической идеологии указывал ещё Н.А. Бердяев. С его точки зрения пролетариат в марксистской идеологии несёт смысловую функцию, аналогичную тому, что сопутствовала христианскому пониманию истории, особенно в первые века христианской эры: христиане – истинный народ Божий . Но само христианство использовало в данном случае ветхозаветную модель избранничества, трансформировав избоанничество народа в избранничество религиозной группы. И через христианство модель избранничества оказывается связанной с Ветхим Заветом как своим действительным первоначалом. Но левая (марксистская) идеология вслед за христианством дистанцируется от избранничества этнического типа, противопоставляя идее избранности этнической группы избранность, основанную исключительно на социальных характеристиках и стандартах. 
    Но если об архетипическом происхождении «мессианских задач» пролетариата возможны дискуссии, то нацистская идея избранничества однозначно укоренена в архетипике ветхозаветной традиции. Нацизм – это результат возрождения ветхозаветного стиля мышления в новых политических и социокультурных обстоятельствах . На основе ветхозаветной психологии нацизм конструирует и неоязычество, интегрируя в него идею превосходства одного этноса над всеми другими. 

    Разные понимания онтологических оснований социальной жизни формируют у диктатур разных типов и разные понимания сущности нации.  

    Левая диктатура ориентируется на создание нации, состоящей из представителей низших социальных групп. И даже тогда, когда в нацию входят группы, ранее определявшиеся как эксплуататорские, например, госаппарат, они воспринимаются как «выходцы из народа». В этом контексте важно не «эмпирическое», непосредственное состояние нации «здесь и сейчас», а её историческая генеалогия. Нация произрастает из низших слоёв общества . Это социальный национализм. 

    Фашизм пользуется термином «нация» значительно чаще, чем левые. И определения фашизма как националистической идеологии сегодня оказываются чем-то средним между клише и догмой . Но, в связи с этим, понятие «нации» в фашистской интерпретации должно быть конкретизировано. 

    Фашизм предлагает политическую версию национализма. Согласно этой версии в нацию входят все граждане государства, а само гражданство не предполагает каких-либо ограничений по социальному и этническому признакам. Соответственно, и ксенофобия в идеологии фашизма не играет заметной роли; скорее, такая ксенофобия оказывается продуктом влияния чуждых фашизму идеологем и обыденных, бытовых настроений. Прежде всего, это относится к антисемизму . 

    Эта установка очень чётко проявилась, например, в бразильском фашизме (интегрализме), выступавшем под лозунгом «Союз всех рас и народов» . В этом движении, помимо белых, участвовали и бразильские негры. Ни о какой этнической и расовой дискриминации речи не шло в принципе.   

    При этом политическая нация фашизма – это не столько существующая эмпирическая данность, сколько футуристический проект. Ей ещё только предстоит быть созданный благодаря действиям диктатуры (государства) и мобилизованных диктатурой масс. И этот проект нациогенеза вписывается в общую стратегию («опаздывающей») модернизации. Ведущая роль в этом процессе принадлежит, безусловно, государству, а не какой-либо конкретной этнической группе. Более того, фашистская идеология отрицает «этнический компонент» в новом нациогенезе в принципе. Причины такого отрицания в значительной степени очевидны: внутри этнических общин формируется автономное гражданское общество, а диктатура не терпит конкурентов. Идея автономной самоорганизации общества противоречит логике становления диктатуры. Никаких автономных (независимых от государства) социальных структур, согласно такой логике, не может существовать в принципе . В фашистской идеологии нация является продуктом не этногенеза, а социогенеза, осуществляемого государством.

    Как уже отмечалось, вопрос о социальной базе фашизма является открытой проблемой; но в любом случае в формировании комплекса идей фашистского толка значительную роль играет средний класс; он же оказывает содействие диктатуре в процессе мобилизации масс – и идейно, и непосредственно (практически-политически) . И, к несчастью для левых, именно этого они в фашизме и не разглядели . Для них фашизм так и остался исключительно инструментом власти социальных верхов . А то обстоятельство, что фашизм обращался ко всем социальным группам, интерпретируется как неискренний популизм. 

    В нацизме, в отличие от фашизма, понимание нации основано на принципе единства крови; соответственно, нацизм является гипертрофированным этническим национализмом. Для него всё, что существует на территории, занимаемой конкретным этносом (народом), является продолжением этнической (народной) жизни – государство, экономика, культурные особенности. При этом нацизм уверен, что все элементы, не относящиеся к жизни народа непосредственно, народную жизнь искажают и разрушают; соответственно, они должны быть подавлены, уничтожены. Идеалом нацизма является моноэтничность во всех её проявлениях. И именно за её утверждение он и ведёт свою гражданскую войну, целью которой оказывается устранение из социальной жизни всех инородных (в этническом смысле) элементов. 

    Нацизм в своём понимании нации противоположен фашизму , т.к. опирается на принципы сегрегации. Но опора на сегрегацию неожиданно роднит нацистские диктатуры с диктатурами левого типа. Но если нацисты стремятся к этнической сегрегации, то левые – к социальной.

    Забота о моноэтничности рано или поздно конкретизируется в заботу о чистоте крови. Отсюда – повышенное внимание нацизма к расовым и евгеническим теориям. На первый взгляд, связь с этими теориями оставляет нацизм в идейном одиночестве, противопоставляя его и левым диктатурам, и фашистским. Но советские увлечения евгеникой и педологией в 1920-е годы , любовь к евгенике американских левых  подсказывают, что евгеника и левая диктатура не так уж и противоположны друг другу, как это может показаться, если опираться исключительно на позднесоветские социальные реалии. 

    Разное понимание сущности нации влияет и на отношение разных диктатур к уже существующим элитам – политической, социальной, культурной. Этот, на первый взгляд, частный вопрос имеет очень важное значение, т.к. оказывает масштабное влияние на идеологическую и культурную политику государства, предопределяет последующую конфигурацию общества. 

    Диктатуры левого типа ориентированы уничтожение всех старых элит и формирование принципиально новых элитарных групп, ведущих своё происхождение из социальных низов. В рамках нацистской диктатуры элиты старого общества сохраняются лишь частично: своё положение могут сохранить лишь представители того этноса, от имени которого действует нацистская диктатура. А диктатура фашистского типа стремится интегрировать старые элиты в новые политические структуры; новизна положения старых элит связана с тем, что им приходится делить свою власть с новыми силами, обретшими элитарный статус благодаря своей активной деятельности внутри фашистского движения. Таким образом, внутри фашистской диктатуры происходит синтез старых и новых элит. При этом новая элита формируется из всех слоёв общества. 

    В теоретической литературе весьма часто присутствует утверждение, что фашизм является порождением политики высшего класса; соответственно, существовавшие ранее элитарные группы всего лишьиспользуют фашистскую диктатуру для укрепления своего господства . Скорее, в данном случае присутствует противоположная ситуация: изначально именно диктатура использует ресурсы старой экономической элиты. Именно диктатуре в рамках данных отношений принадлежит инициатива. А элита лишь оказывается перед выбором: либо она начинает служить новому режиму, либо рискует потерять и своё положение, и свои ресурсы . В дальнейшем, по мере интеграции этой элиты в новую политическую реальность, элита начинает извлекать дивиденты из своего сотрудничества с режимом, возникает симбиоз старых и новых элементов внутри элитарного слоя, но, в любом случае, элите приходится делиться своей властью с новыми политическими группами. Примерно так же обстоит дело и во взаимоотношениях между старой элитой и новыми нацистскими режимами. И в этом случае элита оказывается мобилизованной.

 
    Одной из главных черт, присущих всем более-менее успешным диктатурам, является, как уже было отмечено выше, их стремление к конструированию нового общества. Этот процесс предполагает наличие проекта, а проект, в свою очередь, опирается на комплекс ценностей, которые диктатурами признаётся базовыми. Показательно, что риторика диктатур тяготеет к антикапиталистическим лозунгам, но, при этом базовые ценности у разных диктатур – разные. 

    Эти ценности связаны с соответствующими идеологиями. И, более того, конкретные идеологемы оказываются производными от таких ценностей . А субъект, в свою очередь, осознаёт свою жизненную позицию как личное служение и ценностям, и идеологиям. Именно идеологии конкретизируют образ Утопии как «прекрасного будущего», а конструктивистский проект и является такой конкретизацией . При этом фашизм и нацизм уделяют теме Утопии не меньше внимания, чем идеологии левого типа . 
    Базовой ценностью идеологий левого типа является идея справедливости, конкретизирующаяся как равенство всех людей, живущих в обществе . И диктатуры левого типа призваны эту идею осуществить.

 
    Базовой ценностью фашизма является идея государства; государство воспринимается как сила, создающая общество во всех его частных проявлениях, и как сила, сохраняющая это общество. Соответственно, государство должно присутствовать во всех сферах общественной жизни. 

    Базовой ценностью нацизма является идея народа, или этноса. И всё, что в нацистской картине мира обладает хоть какой-то ценностью, оказывается неизбежно связано с этносом. 

      Главное в диктатуре Ульманиса относится не к фашизму, а к нацизму. Основным идеологическим компонентом этой диктатуры, предопределившим её основные политические решения, стала идея латышизации Латвии. В соответствии с этой идеей формировались и все другие элементы политики диктатуры. 

    Соответствовала нацистским стандартам и ульманисовская Утопия «Прекрасной Древней Латвии», которая свободна от присутствия всех нелатышей, погружена в архаический мир прошлого и требует преобразования настоящего в соответствии с этим прошлым. И процессы аграризации Латвии органично вписались в это представление. В итоге, аграрная Утопия превратила некогда индустриальную Латвию в Большую деревню. Но эта метаморфоза вполне соответствовала настроениям и ожиданиям большей части латышского общества, видевшего в Древней Латвии историческую альтернативу навязываемой извне индустриализации. 

    При этом, если диктатура соответствовала психологическим ожиданиям большинства, она её экономическая деятельность ориентировалась на интересы латышской социальной элиты. Главными выгодоприобретателями от деятельности этой диктатуры стали государственные чиновники, латышский капитал и «крепкие хозяева» в деревне. 

    Сельская элита получала регулярные финансовые дотации от государства и гарантии оплаты сельхоз продукции; в любом социальном конфликте в деревне государство вставало на сторону сельских «крепких хозяев».

    Латышский капитал постарался вытеснить своих конкурентов из промышленного производства и сферы услуг. Первой цели добиться не удалось – для этого, в первую очередь, латышскому капиталу не хватило технологической базы и банального умения. Но нелатышский промышленный капитал под давлением властей стал уходить из Латвии, что резко интенсифицировало процессы аграризации . Зато в сфере услуг латышский капитал доминировал. 
    А главные бонусы достались государственному аппарату, резко увеличевшемуся в своей численности. При этом более активно происходило проникновение государственных и коммерческих структур друг в друга. Во время диктатуры позиции олигархии укрепились, а сама олигархия переформатировалась, став этнически более однородной. 

    Фашистские режимы, как правило, стремились к модернизации тех стран, в которых приходили к власти. Сам факт появления диктатуры свидетельствует не только о глубинном неблагополучии внутри общества, но и о том, что это общество отстаёт в своём развитии. Модернизация призвана исправить такое положение дел. Но в случае с нацистской диктатурой Ульманиса ни о каком прогрессе говорить не приходится. В реалиях ХХ века аграризация некогда индустриального общества свидетельствует не о развитии, а о деградации. В геополитическом контексте аграризация– это демонстрация отсутствия у государства чувства ответственности за развитие собственной страны. Государство начинает действовать исключительно в интересах местной олигархии, а сами эти интересы сводятся к сохранению существующего statusquo любыми средствами. 

    Частным оправданием действий диктатуры в данном случае можно считать лишь

1) что она сформировала тенденцию к агаризации страны, а лишь ускорила её;

2) что она была мягкой диктатурой: это был мягкий авторитарный режим. Государство, установив собственную диктатуру, блокировала приход к власти радикальных нацистских сил. Если бы за диктатурой стояли внесистемные радикалы (Перконкрустс и ему подобные), то страна была бы залита кровью.

К счастью для Латвии и проживавшихъ в ней нелатышей этого не произошло.