Егор Холмогоров: Как устроен русский национальный характер

Русский национальный характер — это тема, на которую написано максимальное количество гомерического размера глупостей. Один американский исследователь пытался вывести мнимую приверженность русских к тоталитаризму из практики тугого пеленания младенцев, распространённой в русских деревнях.

Отечественная исследовательница Ксения Касьянова настаивала на том, что русские имеют эпилептоидную акцентуацию национального характера: «Замедленность и способность задерживать реакцию; стремление работать в своём ритме и по своему плану; некоторая «вязкость» мышления и действия ("русский мужик задним умом крепок"); трудная переключаемость с одного вида деятельности на другой; взрывоопасность…»

Почему автор приписала русским именно эти черты? Загадка. Александру Сергеевичу Пушкину русский крестьянин виделся явно по-другому. Никакой вязкости и заторможенности, а наоборот — остроумие и быстрота реакции:

«Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлёности и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в край по России, не зная ни одного слова по-русски, и везде его понимают, исполняют его требования, заключают с ним условия. ... Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню; умывается по нескольку раз в день…»

Иной раз под русский характер пытались подвести географическую и климатическую основу. Историк Василий Осипович Ключевский, отличавшийся остроумием и любовью к острым, язвительным, порой созданным ради красного словца формулировкам, дал такую его картину:

«Народные приметы великоросса своенравны, как своенравна отразившаяся в них природа Великороссии. Она часто смеётся над самыми осторожными расчётами великоросса; своенравие климата и почвы обманывает самые скромные его ожидания, и, привыкнув к этим обманам, расчётливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадёжное и нерасчётливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось… Великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдём такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии».

В конце ХХ века советский историк Л. В. Милов попытался основать на этой картине характеристику всего русского общества и государственности. Вспомнив формулу другого крупного историка XIX века С. М. Соловьёва о том, что западноевропейцам природа была матерью, а русским — мачехой, Милов утверждал: мол, в России слишком холодно, урожайность низкая, причём никакими способами поднять её невозможно, природа своенравна, поэтому русский крестьянин — это обречённый на вечную неудачу фаталист, а российское государство отличается излишней жестокостью, так как, чтобы создать в России что-то путное, нужно отбирать у народа часть «основного продукта» и морить его голодом. А потому нужны крепостное право и колхозы, а то и ГУЛАГ.

Эта теория Милова превратилась в едва ли не официальное объяснение русской истории у множества авторов, заменив былой марксизм-ленинизм. Есть один нюанс — она фактически неверна. Конкретные исследования показывают, что русская природа отнюдь не была озлобленной мачехой, что урожайность, обеспеченность сеном, другие важнейшие показатели были в России сопоставимы с европейскими и даже лучше, чем во многих странах этого региона как минимум до начала на Западе аграрной революции в XIX веке.

А главное — неверно созданное и Ключевским, и Миловым общее представление о связи климата и русского характера. О якобы авральном методе работы, необходимости полагаться на авось и заложнической зависимости от погоды. Напротив, в тех географических зонах, где природа была к русскому крестьянину не особо щедра, он вкалывал в три погибели и летом и зимой, демонстрируя способность именно к тому равномерному упорному труду, в которой ему отказывал Ключевский. И только переместившись на земли, где природа была щедрее, русский мужик иногда позволял себе немного отдохнуть.

«Авральный метод работы», якобы присущий русскому характеру, оказывается мифом. А вот реальностью становится постоянный лихорадочный поиск хорошей землицы, на которой можно будет наконец-то пожить немного для себя. Беловодья. Страны Муравии. В поисках этой сказочной земли русские крестьяне и казаки растеклись по всему огромному пространству Северной Евразии, не побоявшись ни сибирских холодов, ни жара схваток с кочевниками Дикого поля — Новороссии.

Какая-то необычайная тревожная подвижность и в самом деле является важнейшей чертой русского характера и образа жизни. «Знаешь, надень шапку, возьми в руки палку и уходи… уходи и иди, иди без оглядки. И чем дальше уйдёшь, тем лучше», — говорит Чебутыкин в чеховских «Трёх сёстрах». И это кредо, иногда лишь оборачивающееся тоской по вечно недостижимому дому, действительно можно обнаружить у многих героев и Чехова, и других русских классиков: «Долго ль мне гулять на свете / То в коляске, то верхом, / То в кибитке, то в карете, / То в телеге, то пешком?» — так начинаются пушкинские «Дорожные жалобы».

Отсюда загадка удивительного русского слова «воля», вроде бы обозначающего свободу, но не имеющего прецедентов в других языках. Воля — это свобода пойти куда захочешь и делать там что хочешь, а не свобода делать что хочешь, сидя на своём маленьком участке среди других таких же.

Именно доминирование в русском характере аффекта обиды делает нас в значительной степени непохожими на западных соседей. Там, среди романо-германцев, по меньшей мере со средневековья развивался другой эмоциональный строй, основанный на преобладании чувства оскорбления.

Оскорбление — это унижение. При оскорблении невозможно просто так разойтись. Напротив, становится неизбежной драка. В процессе этой драки, похожей на столкновения самцов в дикой природе, устанавливается своего рода иерархия и доминирование. Вспомним классическое начало «Трёх мушкетёров», где герои не могут не назначить друг другу дуэль по пустяковым, в сущности, поводам. Тот, кто в драке победил, оказывается выше побеждённых, они вынуждены подавлять свою агрессию и свой аффект.

Так постепенно разворачивается «процесс цивилизации», описанный одним из крупнейших социологов ХХ века Норбертом Элиасом в одноименной книге. Начав с изучения застольного этикета — не чихать, не сморкаться, не есть с ножа, — Элиас пришёл к выводу, что вся система подавления аффектов и выработки цивилизации невозможна без чувства власти, без того, что перед доминирующей фигурой (королём, господином) все вынуждены склониться и сточить когти. Но постепенно те же принципы вежливости распространяются и на других членов общества — нельзя оскорблять других, тем более безнаказанно, существует понятие чести именно как зоны, недопустимой для таких поползновений.

«Встала обида в (этих полёгших) войсках Дажьбожья внука (т.е. русских), вступила девою на землю Трояню (на Русь), восплескала лебедиными крылами на синем море у Дона; плеская, прогнала времена обилия. Борьба князей против поганых прекратилась, ибо сказал брат брату (князь князю): "Это моё и то (тоже) моё". И стали князья про (всякую) малость "это великое" говорить, и сами (тем самым) на себя крамолу ковать. А поганые (пользуясь этим) со всех сторон приходили с победами на землю Русскую».

Так звучит объяснительный перевод Д. С. Лихачёва.

Для разрешения взаимных конфликтов и обид русская цивилизация создавала порой весьма изысканные инструменты. Пока европейские аристократы дрались на дуэлях, русские вели местнические споры. В западнической историографии над институтом местничества принято издеваться — мол, тупоголовые бояре упираются и не подчиняются царскому приказу, указывая на то, что их предки знатнее предка конкурента. На самом деле местнический спор был лучшим способом институционализации обиды, которая в противном случае копилась бы и вела к бунту и измене. Для того, чтобы успешно «местничать», необходимо было помнить всю историю своего рода, историю всех других родов, причём как бы в трёхмерной модели, чтобы всегда видеть, чья служба государю длилась дольше и была выше оценена. Попробуйте держать в уме карьерные перипетии сотни своих знакомых с их семьями, и вы поймёте, что местничество, помимо прочего, нечеловечески развивало интеллект русской аристократии.

Смысл самодержавия был в том, чтобы дать в лице Государя всему народу на огромном пространстве такую фигуру, чтобы даже в условиях отсутствия связи с центральным правительством на протяжении месяцев и даже лет русский человек всё равно мог служить и делать «государево дело» — инициативно и изобретательно. Русская история XVI–XVII веков полна памяти о таких героях, которые служили государю, не получая вестей годами и даже не зная, есть ли вообще на Руси царь или же исчез в вихре Смутного времени.