Александр Ефремов. Мова против языка

К вопросу о формировании украинского языка

Важнейшим фактором создания украинской идентичности стало формирование нового наречия – мовы. За основу был взят региональный галичанский диалект – архаичная крестьянская речь, засорённая полонизмами. Проблемой создателей мовы, было её отличие от наречий других частей Малороссии, что подрывало сам тезис о наличии единого украинского народа. Однако, в ту эпоху, когда возник интерес к древней истории Отечества, русское образованное общество не только без всякой враждебности относилось к малороссийскому наречию, произведениям на нём, но любило их и поощряло, как интересное культурное явление.  Центрами новой словесности в XIX веке были не столько Киев и Полтава, сколько Петербург и Москва.   Первая   «Грамматика    малороссийского   наречия», составленная великороссом А. Павловским, вышла в Петербурге, в 1818 году. В предисловии, автор объясняет предпринятый им труд желанием «положить на бумагу одну слабую тень исчезающего наречия сего близкого по соседству со мною народа, сих любезных моих соотчичей, сих от единые со мною отрасли происходящих моих собратьев». Первый сборник старинных малороссийских песен, составленный князем М. А.Цертелевым, издан в 1812 году в Петербурге. Следующие за ним «Малороссийские песни», собранные профессором М. А. Максимовичем, напечатаны в Москве в 1827 г. В Петербурге в 1861 году был издан букварь Тараса Шевченко на малороссийском наречии – «Букварь южнорусскій». Интересно, что автор букваря не назвал его украинским. Букварь пришёлся ко времени, ибо правительство Александра II планировало ввести в Малороссии обучение в Народных школах на местном наречии. В 1862 году Петербургский Комитет Грамотности возбудил ходатайство о введении в Народных школах Малороссии преподавания на местном наречии, и оно принимается к рассмотрению министром народного просвещения А. В. Головниным, который поддерживает его. По всей вероятности, проект этот был бы утверждён, если бы   не начавшееся польское   восстание, встревожившее правительство и общественные круги. Выяснилось, что повстанцы делали ставку на малороссийский сепаратизм и на разжигание крестьянских аграрных волнений на юге России посредством агитационных брошюр и прокламаций на простонародном наречии. И тут замечено было, что некоторые украинофилы охотно сотрудничали с поляками на почве распространения таких брошюр.  Найденные при обысках у польских главарей бумаги обнаружили прямые связи украинских националистов с восстанием.  «Все польские чиновники, профессора, учителя, даже ксендзы стали заниматься по преимуществу филологией, не мазурской или польской, нет, но исключительно нашей, русской, чтобы при содействии русских изменников создать новый русско-польский язык», – вспоминал крупный общественный деятель Галиции и Закарпатья Адольф Добрянский.
Тогда министр внутренних дел Российской империи граф Валуев издал циркуляр (18  июля 1863 г), направленный в Киевский, Московский и Петербургский цензурные комитеты, о приостановлении печатания на малороссийском наречии литературы религиозной, учебной и предназначенной для начального чтения. К пропуску цензурой разрешались «только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы».  А в мае 1876 года царь в немецком городке городе Бад-Эмс подписывает указ ограничивающий использование (запрет на преподавание, ведение документов, использования в музыке и церкви во время проповедей)  малороссийского наречия в Российской империи. Также указ запрещал как печать на территории империи, так и ввоз из-за границы книг, напечатанных на украинском языке, равно как и постановку украиноязычных театральных представлений и концертов. Поводом для принятия этого указа стало письмо от помощника попечителя Киевского учебного округа М. В. Юзефовича, в котором он обвинил украинских просветителей в том, что они хотят «Украины в форме республики, с гетьманом во главе». Кроме того, по мнению известного историка А. И. Миллера особое впечатление на Совещание произвёл указанный в записке факт перевода «Тараса Бульбы» на украинский язык, где слова «русская земля, русский устранены и заменены словами Украина, украинская земля, украинец, а в конце концов пророчески провозглашён даже свой будущий украинский Царь». В 1878 году на Первом Международном литературном конгрессе в Париже при содействии И. С. Тургенева среди делегатов была роздана брошюра М. П. Драгоманова с резким осуждением этого документа. Однако, сам Драгоманов часто говорил, что пока украинская литература будет представлена бездарными Конисскими   или   Левицкими, она   окажется неспособна вырвать  из  рук малороссийского читателя не только Тургенева и Достоевского, но даже Боборыкина и Михайлова.  Культурное отмежевание от России, как самоцель, представлялось ему варварством. Впрочем, положения указа соблюдались довольно слабо, а некоторые помещики, как например близкая к Антону Павловичу Чехову семья Линтварёвых, даже устраивали школы, где учили мове крестьянских детей. 
Иная ситуация была в австрийских владениях. Там, в университете Лемберга (Львова) шла активная работа по созданию некоего филологического гомункула – мовы, с расчётом на максимальное размежевание с русским языком. Таким образом, появление этого наречия, прежде всего, факт антирусской политики, а не самостоятельное культурное движение. А ведь в 40-х годах того же XIX века известный славист Юрий Венелин, карпатский русин по происхождению, считал необходимым преодолеть языковые различия, которые он резонно считал следствием долгого владычества иноплеменников над большинством славянских земель. Началось насильственное внедрение в русских школах т. н. «кулишивки» – одной из ранних версий украинского алфавита, названной по фамилии её создателя Пантелеймона Кулиша. Фонетическое правописание (по принципу «как слышим, так и пишем») при этом, безусловно, использовалось в качестве инструмента этнического раскола. Нападки на русский язык были столь неприкрытыми и агрессивными, что сам Пантелеймон Александрович Кулиш возмутился этим обстоятельством. Вот выдержка из его письма из Варшавы, написанного 16 октября 1866 года учёному-фольклористу Якову Головацкому во Львов: «Вам известно, что правописание, прозванное у нас в Галиции «кулишивкою», изобретено мною в то время, когда все в России были заняты распространением грамотности в простом народе. С целью облегчить науку грамоты для людей, которым некогда долго учиться, я придумал упрощённое правописание. Но из него теперь делают политическое знамя. Полякам приятно, что не все русские пишут одинаково по-русски; они в последнее время особенно принялись хвалить мою выдумку: они основывают на ней свои вздорные планы и потому готовы льстить даже такому своему противнику, как я... Теперь берёт меня охота написать новое заявление в том же роде по поводу превозносимой ими «кулишивки». Видя это знамя в неприятельских руках, я первый на него ударю и отрекусь от своего правописания во имя русского единства». Против искусственного создания нового литературного языка резко выступил и бывший глава Кирилло-Мефодиевского братства Николай Костомаров, ему не возражали, но язык продолжали сочинять с удвоенной энергией.  
Особую ненависть у деятелей украинства всех эпох вызывал церковно-славянский язык, т.е. литургический язык русского Православия, пришедший с крещением Руси. Они прекрасно понимали, что он свидетельство и символ этнического, исторического и религиозного единства всех частей большой русской нации. Поэтому ими постоянно принимались попытки перевести Священное Писание и службу на создаваемый новояз – «рідну мову», что приводило к позорным и скандальным конфузам – «Батько наш» вместо «Отче наш» или «Хай дуфае Сруль на Пана» вместо «Да уповает Израиль на Господа». После распада Австро-Венгрии и большевистской революции в России, летом 1918 г. созван был Всеукраинский Церковный Собор, на котором будущий глава раскольничьей УАПЦ (украинской автокефальной православной церкви) Василий Липковский, поднял вопрос о богослужебном языке.  Поставленный на голосование вопрос этот решён был подавляющим большинством голосов в пользу церковнославянского.  Тогда, попы-самостийники, без всякого согласия своих прихожан, учинили Всеукраинську Церковну Раду и объявили прежнее православие «панским», солидаризировавшись с точкой зрения галичанского униата Емельяна Огоновского, именовавшего церковнославянский язык «реакционным».  
Никаких, чисто конфессиональных реформ Церковна Рада не произвела, если не считать включения в число церковных праздников «шевченковских дней» 25 и 26 февраля по старому стилю, – причислявшего поэта-атеиста (а иногда богохульника), к лику святых.  Затем, последовала украинизация святцев.   В «Молитовнике для вжитку украинской православной людности», греко-римские и библейские имена святых, заменены обыденными простонародными кличками – Тимошь, Василь, Гнат, Горпина, Наталка, Полинарка. В последнем имени лишь с трудом можно опознать св. Аполлинарию.  Женские имена в «молитовнике» звучат особенно жутко для православного уха, тем более, когда перед ними значится «мученица» или «преподобная»: «Святые мученицы Параська, Тодоська, Явдоха, Ярина и Гапка, мученицы Палажка и Юлька» и так до... «преподобной Хиври». Ненависть самостийников к России, её языку была очень велика и часто приводила к настоящему вандализму. Так, создатель микроскопической Украинской народной партии Николай Михновский в 1904 году, когда праздновалось 250-летие «воссоединения Малороссии и Великороссии» организовал подрыв памятника А.С. Пушкину в Харькове. 
Впрочем, до победы большевистской революции мова, так и осталась баловством провинциальных школьных учителей и бесталанных «письменников». Тут уместно указать и на творчество небезызвестного Леопольда фон Захер-Мазоха. Этот литератор в одном из произведений вывел в качестве действующего лица некоего галицкого графа, приобщавшего крестьянок к родной литературе и читавшего им стихи Пушкина. Вряд ли, конечно, такие графы существовали в действительности. Примечательно иное: уроженец Львова Захер-Мазох знал реальное положение дел на своей родине, и какой литературный язык его жители считают своим. 
Новоизобретённый язык оказался недоступен и простонародью, в чём честно признавались сами деятели украинства. Так, активный украинофил Н. Плешко вспоминал, как во время гражданской войны попал на съезд мировых судей. Председатель «начал вести его на украинской «мове», члены суда делали доклады, защитники заговорили по-украински. Моё место находилось вблизи публики, состоявшей главным образом из крестьян, и они в недоумении стали переглядываться друг с другом, а один из них, нагибаясь к соседу, сказал: «Петро, а Петро, что это паны показились, чи шо?» Родившийся и проведший юность в Киеве певец и поэт Александр Вертинский в сталинское время, когда всё украинское якобы подвергалось гонениям, раздражённо писал жене: «Ломаю мозги над украинским текстом, смутно угадывая содержание, ибо таких слов раньше не было и это теперь они «создают» «украинский язык», засоряя его всякими «галицизмами», польско-закарпатскими вывертами, и никто в Киеве на этом языке говорить не может и не умеет»! Читающую публику «среднего класса» новосозданный «язык» раздражал не меньше. Киевская газета «Южная Копейка», в 1911 году писала, «когда Шекспира и Ибсена переводят на мёртвое, для оживления измененное профессором Грушевским до неузнаваемости и непонимаемости наречие – это противно. Таких явлений мы, конечно, противники, и будем с ними бороться и будем их высмеивать». Любопытно, но даже недолгий, поставленный во власть немцами, гетман Украины Павел Скоропадский признавал: «Галичане живут объедками от немецкого и польского стола. Уже один язык их выразительно это отображает, где на пять слов четыре польского и немецкого происхождения». Яростный враг гетмана Нестор Махно в этом вопросе неожиданно соглашался со Скоропадским: «Я поставил себе вопрос: от имени кого требуется от меня такая ломота языка, когда я его не знаю? Я понимал, что это требование исходит не от украинского трудового народа. Оно – требование тех фиктивных «украинцев», которые народились из-под грубого сапога немецко-австро-венгерского юнкерства и старались подделаться под модный тон» писал «батька».
Известный славист, профессор Тимофей Дмитриевич Флоринский, в 1919 году погибший в подвалах киевского ЧК, верно отметил: «Малорусское просторечие как явление временное, случайное, как говор, сложившийся для выражения бедной жизни народа русского под влиянием польским, есть явление для нас понятное, почти безразличное в устах запорожца времен Мазепы; но отстаивать, тем более обособлять это наречие теперь, после вековой почти, нераздельной жизни разных членов семьи русской? Такое намерение будет означать попытку окаменять это наречие, увековечивать в нём РЖАВЧИНУ, ВЪЕВШУЮСЯ В КОСТИ РУССКИЕ ОТ ЦЕПЕЙ ЧУЖДОГО РАБСТВА».
Создаваемый новояз, был не только чужд русскому языку, но и выглядел по отношению к нему совершенно пародийно. Когда большевики начали насильно вводить мову на территориях созданной ими УССР, страна наполнилась шутками и анекдотами, обыгрывающими нелепости этой речи. Владимир Маяковский, как партийный поэт, опубликовал стихотворение «Наш долг Украине» со строчками:

 «возьмёт и расскажет
          пару курьёзов —
анекдотов
     украинской мовы.
Говорю себе:
      товарищ москаль,
на Украину
      шуток не скаль».  

Впрочем, киевлянин Михаил Булгаков любил «скалить шутки», постоянно высмеивая входивший в употребление пародийный новояз и чуть не лишился жизни, ибо посетившая И.В. Сталина делегация украинских писателей потребовала у Вождя ареста и казни автора «Белой Гвардии».
Литераторы, объявленные классиками новоявленной «української літератури», тоже с трудом укладывались в прокрустово ложе её инаковости в отношении большой русской культуры. Тарас Шевченко, по происхождению украинский крестьянин, наиболее интимные свои записи, в том числе дневник, вёл на русском языке. Нельзя обойти и прагматической составляющей в возникновении особой словестности малороссийского новояза. Утвердиться в большой русской литературе XIX века, после Пушкина, Лермонтова, Гоголя, конечно, было весьма непросто. Иное дело, писания на всевозможных диалектах, только обретавших письменность. Тем более, что московская и петербургская публика относилась к подобным опытам весьма сочувственно. Ведь только так смогли получить хоть какую-то известность Марко Вовчок или Леся Украинка. Недаром, один из самых умных героев в тургеневском «Рудине» Пигасов утверждал, «если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом. – Это что ещё? Хорош поэт! – возразила Дарья Михайловна, – разве вы знаете по-малороссийски? – Нимало; да оно и не нужно. Как не нужно? – Да так же, не нужно. Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: Дума; потом начать так: Гой, ты доля моя, доля! Или: Седе казачино Наливайко на кургане; а там: По-пид горою, по-пид зеленою, грае, грае воропае, гоп! гоп! или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай». Впрочем, все усилия по созданию хоть сколько-нибудь серьёзной украиноязычной литературы провалились. Даже странно, что не только Платонова или Шолохова, но даже и Евтушенко не состоялось на ниве (правда, скудной) малороссийской словесности. Возможно, поэтому, нынешние борцы за украинскую культуру так любят отыскивать хохлацкие корни у Волошина, Ахматовой, Маяковского и других классиков. Остапом Вишней и Павло Тычиной обойтись не удаётся. Враги нашей Отчизны, во все века, прекрасно понимали разъединяющее значение мовы. Руководитель отдела центрального аппарата СС, возглавлявший учебно-исследовательский отдел прикладной социологии языка Аненербе и  планировавший создание «Тайного политико-языкового управления», с задачей разложения культуры на оккупированных территориях, Георг Шмидт-Рор, в докладной записке «О необходимости тайного отдела языковой политики» предлагал: «Союз Советских республик … должен быть разложен на свои естественные составляющие – на племена. Под предлогом права нации на самоопределение необходимо создать этим племенам собственное национальное сознание, которое бы находилось в подчёркнутой оппозиции к русскому. Украинцам необходимо создать свой шрифт …, свой словарный запас, сознательно отдаляющий его от русского языка. От того, будет ли достигнута эта цель, вполне может зависеть судьба грядущих веков». 
P.S. В письме профессору О.М. Бодянскому великий Гоголь утверждал: «Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племён. Доминантой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня – язык Пушкина, какою является Евангелие для всех христиан, католиков, лютеран и гернгутеров… Нам, малороссам и русским, нужна одна поэзия, спокойная и сильная, нетленная поэзия правды, добра и красоты. Русский и малоросс – это души близнецов, пополняющие одна другую, родные и одинаково сильные. Отдавать предпочтение одной в ущерб другой, невозможно». 

На заставке: картина Константина Александровича Трутовского «Малороссийский пейзаж», 1893 год.